Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

Оказалось всё серьёзно, хотя Матвей с товарищами и называли себя православными христианами, но смели осуждать многое из устоявшегося в православии, осуждали решения соборов, отрицали силу покаяния...

Вот после этих слов Ивана передёрнуло. Уж во что он свято верил, так это в покаяние!

   — Выходит, и после покаяния грех не прощается?

Честно говоря, Матвей с товарищами твердили немного не так: мол, если человек не грешит, то ему и покаяния перед священником не надобно. Но Макарий решил не переубеждать царя, у Башкина и без этого хватало ереси.

Хуже всего, что к делу Башкина привлекли многих, в том числе и Артемия. При упоминании Артемия Иван покачал головой:

   — Говорил же ему, что доиграется...

Собор состоялся, Башкин с приятелями были осуждены, Артемий за то, что не осуждал ереси, лишился сана и сослан в Соловецкий монастырь на тяжёлое заключение без права читать, писать и причащаться.

Иван поинтересовался у митрополита: почему так сурово? Глаза Макария чуть блеснули:

   — Его сослали к Филиппу...

   — А что Филипп?

   — Это тебе не Сильвестр, да и Соловки далеко, разве углядишь, как там Артемий? А вот за Висковатым я сам здесь пригляжу!

   — Висковатого за что осудили? Он же больше всех ратовал за борьбу с ересью! Вон как супротив крамольной росписи храмов выступал.

   — Вот за то и поплатился! Всяк сверчок знай свой шесток!

Иван во все глаза смотрел на митрополита, а тот продолжал:

   — Всякий человек должен ведать свой чин. Когда ты овца, не твори из себя пастыря. Знай свои дела, что на тебя положены.

У царя чесался язык спросить, а он может ли рассуждать о божественном. Царь — пастырь или гоже овца? Спросить не решился, слишком взволнован был духовный наставник, слишком блестели сто глаза гневом против самовольника Висковатого. Макарий не заметил, как сузились глаза самого Ивана, а стоило бы. Тогда впервые молодой царь серьёзно задумался не только над тем, что он должен подавать пример послушания, что, правда, не всегда удавалось, но и над тем, имеет ли право судить Божьей властью.

Макарий не обратил внимания на задумчивость Ивана, не придал ей значения, а тот уже не мог отделаться от вопроса о силе своей власти. Эта мысль не давала покоя ни днём, ни ночью, но спросить было не у кого. Сильвестр ясно что скажет, Адашева эти вопросы не беспокоят, с Анастасией он таких разговоров не вёл...

Анастасия заметила долгие раздумья мужа, но ей было не до того, царица всё чаще и чаще болела, точно её что-то подтачивало изнутри. Беспокоившейся мамке с горечью сказала:

   — Верно, травят меня недруги...

Та ахнула:

   — Ахти, царица, да как же это? Надо государю сказать, чтоб разобрался, чтоб покарал.

   — Не надо ничего говорить. На всё Божья воля.

То ли и впрямь царицу травили, то ли ослабла от родов сильно, только недолго прожила Анастасия, тихо скончалась, оставив маленьких сыновей сиротами. Но это позже...

Кроме болезни, царицу подкашивало и поведение самого Ивана. Не желал царь пережидать тяжесть жены, не считался с её болезнями. Он молод и силён, его плоть требовала утех. А царица? Куда она денется? Вот и пускался всё чаще Иван в блуд и содомию. Анастасия не могла этого не замечать, горько и больно ей было, но и впрямь куда денешься? Терпела, молчала и таяла на глазах. Тут и травить не надо, сама сгорит... А ведь молода ещё, жить бы да жить.

Погуляли на славу, выпито было сверх меры, переколочено всего, над холопами надругались, как всегда, не все сотрапезники и выдержали, некоторые даже заснули либо лицом в еде, которую не доели, либо совсем свалившись на пол. Иван куражился больше всех, лил на голову спящему боярину вино, пытался заставить ходить на руках, держа за ноги, другого, сам кормил из рук стоящего на четвереньках третьего... И всё это с криками, непотребными словами, диким хохотом и издевательствами. Упившиеся дружки царя еле ворочали языками, блевали под стол, были растрёпаны, неопрятны и вовсю давали волю рукам. Челядь поспешила по возможности скрыться с глаз, хорошо зная, что добром гульба не кончится. Царь всё чаще не просто глумился, а истязал холопов, ему доставляло удовольствие наблюдать людские мучения.

Пошатываясь и хватаясь руками за стену, Иван шёл к жене в горницу. Он плохо соображал, что делает, но рядом всегда находился крепкий слуга, чтобы царь не упал и не повредился. Холопа звали Тимошкой, он служил при Иване третий год, насмотрелся всякого, был молчалив, скор на поддержку и потому незаменим.