Страшная тайна Ивана Грозного. Русский Ирод

   — Отдал. Не один я в обносках, боярин. Есть те, кому более меня надо было.

   — Ты кто? Тебя как звать-то?

   — Ерёма я. А кто? — Мужик пожал плечами. — Человек, все мы человецы.

   — Чем занимаешься, что умеешь?

   — А всё! — весело объявил тот. — Хоть ковать, хоть песни петь, хоть лапти плести...

   — Ну, песни — это все умеют, а вот если коваль, то работу найду...

Ерёма, пробурчав: «Работу я и без тебя найду...», пожал плечами:

   — Да к чему я тебе, боярин?

   — Мне дельные люди всегда нужны. Меня государь здесь воеводой оставляет. Нужно помочь жизнь наладить. Многих знаешь в городе русских?

Мужик нахмурился:

   — Жизнь, говоришь? Да где она у русских здесь, жизнь-то? Литовцы в городе живут, а наш посад спалили. Стоит ли заново поднимать?

Шуйский помотал головой:

   — Государь Иван Васильевич повелел теперь, наоборот, русским в городе жить, а литовцам в посаде. Или вовсе идти куда...

Некоторое время Ерёма недоверчиво смотрел на Шуйского, потом осторожно поинтересовался:

   — А верно говорят, боярин, что государь московский иудеев-ростовщиков повелел в Двине топить?

   — Было такое.

   — Ага, — почему-то согласился мужик. Потом невесело вздохнул: — Только сдаётся мне, что недолго Полоцк так простоит, снова набегут отовсюду... Не... нам лучше ближе к Москве подаваться надо. Либо в Новгород.

   — Почему в Новгород? — почти обиделся Шуйский, уже почувствовавший Полоцк своим городом.

   — Там воли больше, — показал свои щербины Еремей и, махнув рукой, отошёл. — Прощевай, боярин! Будь здоров!

Шуйский поехал своей дорогой, а Ерёма ушёл своей. Шуба осталась в руках недоумевавшего от такой беседы стрельца. Тот чуть повертел её, но решил всё же не бросать, накинул на одно плечо и потопал добывать ещё добро. В разорённом городе это было несложно.

В Москву возвращались не спеша, похоже, что государь не слишком торопился домой, к тому же весенняя распутица, превратившая дороги в единое непролазное болото, мешала продвигаться быстро.

В царский шатёр заглянул Данила Романович Юрьев, его физиономия расплывалась от улыбки:

   — Государь, к тебе добрый вестник. Прикажешь пустить?

Иван поднял голову от книги, хмуро глянул: и чему радуется, если на дворе слякоть и после вчерашнего пира гудит голова? Всё ещё сияющий Юрьев добавил:

   — Траханиотов приехал от царицы...

У царя сузились глаза, отбросил книгу в сторону:

   — Зови!

Появление Траханиотова могло означать только одно — царица родила сына! Иначе не торопился бы гонец принести весть. Так и было, Василий сообщил о рождении Марией сына, названного тоже Василием.

Теперь Ива ну Васильевичу не помешала ни слякоть, ни грязь под копытами коня. Он летел в Москву, казалось, на крыльях. Царя обуревала гордость, Господь благословил этот брак, из-за которого столько недовольных в Москве и на Руси! Рождение сына — добрый знак!

Но всё было не так-то просто, сын не прожил двух месяцев, заболел и умер. Государыня, не доверявшая своё дитя русским мамкам и нянькам, оказалась не способна сама углядеть за маленьким царевичем, просмотрела первые признаки болезни и попросту угробила маленького Василия!

Иван Васильевич скрипел зубами:

   — Заносчивая дура! Своего ума мало, так другим доверяла бы!

Он был очень зол на жену, точно предчувствуя незавидную судьбу своих старших сыновей. Кто знает, как повернула бы история России, останься в живых этот мальчик?

Смерть сына основательно подпортила Ивану Васильевичу весну того года, а ведь вернулся из полоцкого похода довольным собой и жизнью! Бояре роптали: возгордился государь, мол, его это победа, точно остальные вслед за ним на прогулку ездили... А ещё были недовольны засильем новых царских родственников да казанцев, перешедших на службу московскому государю. Обидным казалось родовитым боярам, что не они в чести, обидно было и воеводам за то, что под казанцев, хотя и крещёных, встали. Росло недовольство государем и его часто бездумным привечанием людей из своей прихоти.

   — Кто главный воевода и умней всех? Известно — Михаил Черкасский! — ворчали знатные бояре на царского шурина. Было от чего: Мишка, который недавно бегал едва не на посылках, после женитьбы Ивана Васильевича на его сестре Марии внезапно оказался одним из доверенных лиц государя. «Ладно бы толков был, а то ведь, кроме охраны царя, ни в чём не смыслит! Точно пёс цепной!» — качали головой заслуженные воеводы. Сильно доставалось москвичам от Темрюкова сына, в народе даже прозвали Кострюком-Момстрюком, детей им пугали... Было от чего, жесток слишком, зверь, а не человек!

Санлук-Михаил чувствовал настрой окружающих, а потому старался привлечь на службу Ивану Васильевичу как можно больше своих. В его голове складывалась картина создания большого, даже огромного сильного войска. Для чего? Михаил был убеждён, что сильный го сударь должен иметь сильную охрану. Как можно, правитель огромной страны, а сторожат его какие-то рынды! У князя Темрюка вон сколько охраны. Иван Васильевич смеялся, мол, Темрюку есть кого бояться, а он Богом на царство венчанный, потому под Божьей защитой. Шурин сокрушённо мотал головой:

   — Есть русские слова: «На Бога надейся, а сам не плошай».