Сцены частной и общественной жизни животных

Господин Павиан некогда раздобыл, с тем чтобы отдать ему последние почести, чучело одного Павиана, который, как он утверждал, приходился ему двоюродным дедушкой по материнской линии. Он послал за ним, и было решено, что двоюродного дедушку вздернут на виселице вместо племянничка! Перед тем как отправить драгоценную мумию на казнь, господин Павиан для большего сходства обрядил предка в свою короткую блузу и всем знакомый колпак, впрочем орошая все это обильными слезами.

– А теперь, любезный друг, – сказал ему Лис, – если хотите послушаться доброго совета, ступайте спрячьтесь, и так тщательно, чтобы по меньшей мере две недели о вас не было ни слуху ни духу, словно вы в самом деле переселились в мир иной; после этого, полагаю, вы спокойно сможете воскреснуть. В нашей прекрасной Франции всякий мертвец имеет право по прошествии двух недель объявиться среди живых; народ – самый великодушный из врагов, он не помнит зла.

– Он также и самый неверный из друзей, – прошептал Павиан.

Затем, бросив последний, печальный взгляд на свои бумаги! на свой стол! на свой кабинет! он исчез.

О горькая судьбина!

Господин Попугай нашел другой способ: он распропагандировал одну обожавшую его старую Попугаиху, и она согласилась занять место своего возлюбленного. Попугай уверил подругу, что никогда не забудет ее самоотверженности, и несчастная отправилась на казнь твердым шагом и с радостью в душе. Четверть часа спустя неблагодарный Попугай, возвратившийся инкогнито в частную жизнь, уже развлекался с молодыми Птичками.

Что же касается Петуха, он сказал, что не настолько дорожит жизнью, чтобы сохранять ее ценою подлости. Он упорно отказывался от всех предложений и, поскольку он желал быть повешенным собственной персоной… так и произошло.

(N.B. В тот же самый день выяснилось, что одна прелестная белая Курочка, всеми любимая и уважаемая за кротость и добродетели, в одночасье испустила дух, узнав о смерти любимого.)

Толпа, выражавшая законное желание взглянуть на столь важных особ, взлетевших поближе к небу, получила искомое удовольствие. Редкие почитатели повешенных редакторов не могли опомниться от изумления. – «Неужели возможно, – говорили они, – чтобы Животных такого высокого ранга повесили, как простых смертных! Нас всех как будто обезглавили: ведь они, казалось, были всему голова!»

Пернатый, чье имя осталось неизвестным, опубликовал по этому поводу памфлет, развивающий следующую мысль: «Хорошо бы, чтобы правитель государства не заменял собою все государство; ведь если с таким правителем что-то стрясется, то и государству конец».

После казни господин Лис счел уместным обнародовать две прокламации, которые нам уже знакомы, и это дело ему так понравилось, что к двум первым прокламациям он прибавил третью:

Прокламация третья

Обитатели Ботанического сада!

Получив от вас мандат на исполнение важнейшей миссии, а именно на руководство изданием второй и последней части нашей национальной истории, я полагаю бесполезным излагать здесь принципы, какие снискали мне ваше доверие.

В дверь звонят. Это депутация самых почтенных обитателей Ботанического сада

Вы сможете судить обо мне по моим делам; я не стану давать вам обещаний, хотя обещания не стоят ровно ничего. Я не стану говорить вам, что для вас наступит золотой век. Что такое золотой век? Но я могу вас заверить, что если вы не найдете на моем столе ни перьев, ни чернил, ни бумаги, это будет означать, что добыть все это невозможно.

Мой девиз – справедливость для всех и честность. Помните, что даже если эти слова исчезнут из словарей, они навеки пребудут в сердце Лиса.

Ваш брат и директор Лис

Трапезой командовали комиссары, которые выбрали себя сами, потому что были самыми расфуфыренными

Три эти прокламации весьма удачно заменили на стенах те афишки, что издавало свергнутое правительство. Поскольку преданность расклейщика афиш Бертрана старой редакции не была ни для кого тайной, расклейку поручили Пираму, бывшему приказчику Бертрана, который посулил новому правительству использовать клей в два раза более прочный, чем у его бывшего хозяина[511]. После всякой революции последние становятся первыми: а как же иначе? Возможно, вся цель революций в этом и заключается.