Сцены частной и общественной жизни животных

Прокламации были не просто вывешены на стенах; их читали, выкрикивали и пели, их пролаяли и просвистели повсюду, и действие, ими оказанное, было огромным. Во все сердца возвратилась надежда. Все принялись обниматься или по крайней мере нежно пожимать друг другу лапы. Стоит только похоронить мертвецов, и очень скоро ни о какой революции никто даже не вспомнит.

Нашлись, правда, Звери из числа тех, которые желают обо всем составить мнение, всюду суют свой нос и от всего нос воротят: не в силах отрицать, что Его Светлость Лис стал главным редактором, они пытались узнать, кто его на эту должность назначил.

Ах боже мой, какая вам разница, кто его назначил, если он назначен. Можно назначить самого себя, это назначение не хуже любого другого.

Нынче утром Его Светлость бросил взгляд в мои записи и изволил сказать, что в общем доволен мною и желает вознаградить меня за усердие. Еще вчера я был мальчиком на побегушках… а нынче я личный секретарь Его Светлости! Вчера у меня вытаскивали куски изо рта, а нынче мне смотрят в рот! Бесспорно, я кое-что значу, я кое-что могу.

Я воспользовался случаем сообщить Его Светлости, что прежде служил Цепным Псом в коллеже.

– Поздравляю, – отвечал мой повелитель, – это один из самых прибыльных способов быть Псом. В любом случае тот, кто побывал в коллеже, имеет ученый вид, даже если не имеет знаний; а важно ведь не быть, а казаться.

Обо мне говорят, что я продался, но это неправда: меня просто купили; вдобавок вверенная мне должность обладает тем преимуществом, что ее ни у кого не отнимали. Она была создана нарочно для меня.

* * *

В дверь звонят. Это депутация самых почтенных обитателей Ботанического сада.

«За прекрасный пол, украшающий нашу жизнь!»

Произнес этот тост любезный Гиппопотам, чья учтивость общеизвестна, и слова его были встречены восхищенным шепотом

– Мы, – сообщает ее глава, – пришли смиренно заметить Вашей Милости, что нашей славной революции кое-чего не хватает.

– Чего же именно? – спрашивает Лис.

– Государь, – говорит господин депутат, – что скажут потомки, если узнают, что революцию мы совершили, но не ели и не пили?

– Господа, – ответствует Его Величество Лис Первый, – я с удовольствием отмечаю, что вы все предусмотрели и родина может на вас положиться. Прошу к столу[512].

* * *

Столовой послужила лужайка перед Амфитеатром. Впрочем, чтобы на этом национальном банкете каждый мог пользоваться безграничной свободой, устроители решили обойтись без стола; каждому предоставили возможность в свое удовольствие жевать сено, клевать зерно и грызть овощи, к большой досаде хищников, потому что им на этой пифагорейской трапезе пришлось поститься. Но ведь негоже зверям, собравшимся во имя единства и братства, начать есть друг друга.

Трапезой командовали комиссары, которые выбрали себя сами, потому что были самыми расфуфыренными. Господина Лиса, натурально, назначили председателем пира. Зная его вкусы, комиссары посадили по левую лапу от него молоденькую Гусыню, а по правую – юную Индюшку. Впрочем, эти Птицы, лишенные амбиций, кажется, не оценили неслыханную честь, им оказанную, и, то ли по незнанию света, то ли из патриотизма, старались держаться подальше от своего прославленного соседа.

Поскольку Насекомые показали себя в революционный день отважными бойцами и нельзя было отрицать, что решили дело именно они, пришлось, хочешь не хочешь, уделить им местечко. Их отправили на самый край лужайки, предупредив, что это место – почетное, и время от времени посылали на тот край пару сорных травинок – из числа тех, которые лезут из всех щелей и от которых все стремятся избавиться. Насекомые были от этого не в восторге, но им наговорили столько хвалебных слов, что они в конце концов притворились довольными.

Вообще надо сказать, что те простые души, которые явились на обед в надежде пообедать, сильно промахнулись. Банкет этот походил на все банкеты такого рода. Вдоволь еды нашлось только для тех, кто не хотел есть; никто не наелся до отвала, кроме нескольких ловкачей, которые ни в чем себе не отказывали.

На этом банкете больше болтали, чем ели. Обсуждались самые животрепещущие вопросы. Слышали бы вы, каких эпитетов удостоилась прежняя редакция! Бедный старый Заяц! как тебя угораздило ввязаться в эту историю? Злосчастный Мотылек, любвеобильная Кошка, гордый Воробей – чего только о вас не наговорили! В чем только вас не упрекнули! Отчего вас не было на пиру? Зачем вы умерли? Ведь теперь наступило для вас самое время ожить и исправиться. «Куда мы катились? куда мы катились? – восклицали все. – И как прекрасно, что мы сообразили устроить революцию!» «Если ее не устраивают правители, за дело берутся подданные», – твердил Кабан. И каждый строил планы, каждый делился замыслами: «У меня будет на неделе семь пятниц. – А у меня восемь. – Я стану самым умным. – А я уже самый умный».