Сцены частной и общественной жизни животных

Любопытство, снедавшее Его громадное Величество, было так велико, что Топазу пришлось не евши, не пивши тотчас раскрыть сундук и взяться за работу. Он подготовил инструменты, разогрел ингредиенты и выбрал самую красивую пластину для того, чтобы запечатлеть на ней царственный облик. Требовалось втиснуть в эту узкую рамку всю модель целиком, поскольку султан Пуссах желал обозреть свою величественную тушу с ног до головы. Топазу этот каприз пришелся по вкусу. Он помнил историю с влюбленным Медведем – ту, что положила начало его славе и успехам. «Ну что ж! – подумал он. – Раз султану требуется миниатюра, он останется доволен мною, потому что будет доволен собою». Итак, он поместил Слона как можно дальше от отверстия своей камеры-обскуры, чтобы как можно сильнее его уменьшить, а затем приступил к делу с беспримерной тщательностью и величайшим вниманием. Все ожидали результата молча и с тревогой, как если бы речь шла об отливке статуи. Солнце палило. Спустя две минуты мастер ловко вытащил посеребренную пластинку и торжествующе, хотя и коленопреклоненно, подал ее монарху.

Встань и следуй за мной, – опять приказал первый голос. Должно быть, он принадлежал моему Злому гению

Не успел тот бросить взгляд на свое изображение, как разразился громким хохотом, и придворные тотчас принялись ему вторить, хотя и не ведали, над чем смеются. Сцена была достойна Олимпа. «Что это? – вскричал Слон, когда наконец обрел дар речи. – Это портрет Крысы, а вы хотите, чтобы я узнал в нем себя. Вы шутите, любезный друг». Придворные все еще смеялись. «Неужели вы думаете, – продолжал он, помолчав, тоном все более и более грозным, – неужели вы думаете, что я, которому в этих краях нет равного по величине, весу и силе, я, бог и царь этих мест, покажусь моим подданным в виде хилой и ничтожной букашки, в виде жалкого недоноска, чтобы они потеряли ко мне всякое уважение! Нет, государственный интерес не позволяет мне совершить такую глупость». И с этими словами он презрительно швырнул пластину удрученному художнику, который склонил голову до земли, не столько из почтительности, сколько ради того чтобы избежать удара, грозившего стать роковым.

«Я должен был это предвидеть заранее, – продолжал Слон, постепенно переходя от смеха к ярости. – Все эти переносчики секретов и изобретений, все эти новаторы, которые соблазняют нас прелестями цивилизованного мира, – все они не кто иные, как эмиссары Человека, которые стремятся покорить Животных его воле, а для этого развратить их, заразить презрением к старинным добродетелям, заставить забыть о повиновении власти, заповеданной от природы. Надобно уберечь от них государство и пресечь зло в зародыше». «Браво! – закричали подхалимы. – Сказано – сделано, и да здравствует султан!» Слон перешагнул через художника, по-прежнему распростертого в пыли, в мгновение ока приблизился к невинной машине, в которой узрел источник революций, и, полный гнева не менее законного, чем тот, что двигал Дон Кихотом в его сражении с кукольными маврами[586], поднял колоссальную ногу и опустил на ящик с аппаратом. Прощайте все: бычок, свинья, корова и цыплята[587].

Я была ленива

Повторилась история с Перреттой и кувшином молока. Прощайте, богатства, почести, влияние, цивилизация. Прощай, искусство, прощай, художник! Под ужасный хруст, предвещавший его разорение и разрывавший ему сердце, Топаз вскочил, в отчаянии бросился на берег Амазонки и утопился в ее водах.

* * *

Тот, кто был его наперсником и остался его наследником, – это я, бедный Эбен, бедный черный Капуцин; я свел знакомство с Людьми из Европы, выучил один из человеческих языков и поведал Людям, ради их пользы, историю моего хозяина[588].

Перевел с испанского Луи Виардо[589]

СЕРДЕЧНЫЕ СТРАДАНИЯ ФРАНЦУЗСКОЙ КОШКИ. Киска и Детка (Вся правда о Бриске)[590]

Киска – Детке[591] Письмо первое

Что ты скажешь, дорогая Детка, когда получишь это письмо от меня, твоей сестры, которую ты, должно быть, уже похоронила, оплакала и забыла?

Прости мне это последнее слово, дорогая Детка, я живу в мире, где забывают не только покойников, и невольно сужу о вещах так, как судят Люди – существа, в высшей степени достойные нашего презрения.

Я пишу тебе прежде всего, чтобы сказать, что я не умерла и что я тебя люблю – и если я все еще живу, то лишь ради того чтобы, если возможно, вновь сделаться твоей сестрой.