Сцены частной и общественной жизни животных

– Не плачь, Киска, убеждал меня один из голосов (должно быть, он принадлежал моему Злому гению), час твоей свободы близок. Сие бедное жилище недостойно тебя; ты создана для дворца.

– Увы! – отвечал ему другой, куда более слабый голос, голос моей совести. – Вы смеетесь надо мною, добрый господин; дворец не создан для меня.

– Красота – царица мира, – настаивал первый голос, – ты красива, значит, ты царица. Есть ли на свете одежды белее твоих, есть глаза красивее твоих?

– Подумай о своей матушке, – умолял второй голос. – Разве можешь ты ее забыть? Подумай и о сестре, – добавлял он совсем тихо.

– Сестра тобой не интересуется, а мать тебя больше не любит, – кричал первый голос. – Да и вообще твоя настоящая мать – природа. Семя, которое дало тебе жизнь, было сотворено миллионы лет назад; по чистой случайности оно попало в лоно той, кто тебя родила; ты всем обязана случаю и только случаю! Вставай, Киска, вставай! весь мир простирается у твоих ног. Здесь – нищета и безвестность; там – богатство и слава.

Мой добрый Гений попытался еще что-то сказать, но вскоре замолчал, ибо увидел, что инстинкт кокетства пустил корни в моем сердце и мне не избежать участи падшей Кошки. И он удалился в слезах.

– Встань и следуй за мной, – опять приказал первый голос. Он звучал все более властно и одновременно все более нежно – противиться ему было невозможно.

Я встала и открыла глаза. «Кто меня зовет?» – вскричала я. Вообрази же, Детка, каково было мое удивление, когда я увидела, что все это мне не приснилось; тот голос, который я слышала, пока лежала без чувств, не умолк.

Все как один были в нее влюблены без памяти и проводили дни и ночи у нее под окнами в надежде тронуть ее сердце, но…

– Божественная Киска, я вас обожаю, – уверял меня молодой Кот, простершийся у моих ног и бросавший на меня самые нежные взоры.

Ах, Детка, он был так красив! и казался таким влюбленным!

Могла ли я не увидеть в Коте столь изысканном и столь сильно меня любящем Кота-принца, безупречного Кота, о котором мечтают все юные Кошки, того самого, которого они призывают, когда, глядя на луну, затягивают песню Кошек на выданье: «Поскорей-поскорей принеси ты нам мужей!»

И разве так не повелось от века, что юная Кошка не может впервые в жизни услышать слова «Я вас обожаю» без внутреннего трепета? И разве, если нас обожают, мы можем требовать большего?

Так что если я не удосужилась спросить у своего обожателя, откуда он взялся, то не потому ли, что была убеждена: такой Кот, как он, может только упасть с неба. А если я поверила всему, что он говорил, то не потому ли, что доверчивость есть не что иное, как потребность верить в добро. Ведь если не доверять собственному сердцу, кому же в таком случае верить? Вдобавок разве я не была молода, очень молода, в самом расцвете своей молодости, и разве юная особа шести месяцев от роду не может на мгновение плениться мыслью, что она внушает великую страсть?

Видела бы ты, Детка, с каким смиренным и вместе достойным видом он смотрел на меня! Он просил так мало!.. одного взгляда… одного-единственного! Могла ли я отказать ему в этой малости? разве он не спас меня от ужасного обморока, а может, и от самой смерти? Да и как, скажи, противиться Коту столь сдержанному?

Отчего ты не слышала его, Детка! сколько красноречия!

Ты знаешь, я была кокетлива – а он сулил мне прекраснейшие в мире туалеты, яркие ленты, пробковые ожерелья и великолепную горностаевую муфту, которая ему досталась от хозяйки-посланницы! Ах! эта старая муфта… сказать ли? эта старая муфта стала одной из главных причин моих несчастий.

Я была ленива – а он манил меня мягкими коврами, бархатными и парчовыми подушками, уютными креслами и всякой другой прелестной мебелью.

Я была взбалмошна – а он уверял меня, что госпожа посланница будет счастлива, если мне заблагорассудится разбить у нее всю посуду, лишь бы я делала это грациозно. Ее статуэтки и севрский фарфор, все драгоценные безделушки, превращающие ее жилище в модный магазин, – все будет в моем распоряжении.

Я любила отдавать приказания – а он обещал, что у меня будет горничная и даже благородная хозяйка станет мне прислуживать, если я поведу себя по-умному. «Нас называют домашними животными, – говорил он, – но отчего? разве мы исполняем какую-то домашнюю работу? кому мы служим? и кто служит нам, если не наши хозяева?»

Я была красива – и он говорил мне об этом; послушать его, так все во мне было само совершенство: и золотистые глазки, и двадцать шесть зубов, и розовый носик, и нарождающиеся усы, и ослепительная белизна, и бархатные лапки с острыми коготками.

Кроме того, я была лакомкой – а он (сама предусмотрительность!) утверждал, что в нашем райском гнездышке будут течь молочные реки.

Наконец, я была в отчаянии – а он клялся, что меня ждет безоблачное счастье, что я не буду знать горя, что я заблистаю, как брильянт, что все Кошки Франции умрут от зависти ко мне, одним словом, что я стану его женой, Кошкой посланницы, титулованной собой.

Что мне сказать, Детка? Нужно было покориться, и я покорилась.