Сцены частной и общественной жизни животных

Среди ботаников начала уже складываться партия, выступавшая за единство строения растений. Знаменитый профессор Кандоль[336] и не менее знаменитый Мирбель[337], которым открыли глаза смелые труды г-на Дютроше[338], еще колебались – но исключительно из снисхождения к барону Серсо и его авторитету. Точка зрения, согласно которой между объектами ботаники и объектами зоологии нет принципиальной разницы, завоевывала все больше сторонников. Серсо уговорил министра повидать Зебру. В ту пору я уже научился ходить так, как требовалось моим хозяевам. Шарлатан приделал мне Коровий хвост, а моя черно-желтая раскраска придавала мне полное сходство с будкой австрийского часового[339].

Я принял на себя роль верховного представителя парижских Воробьев и отправился в путь

– Удивительно, – сказал министр, видя, что я ступаю сначала обеими левыми ногами, а затем обеими правыми.

– Удивительно, – сказал академик, – но не необъяснимо.

– Не знаю, – сказал бывший суровый оратор, а ныне снисходительный министр[340], – как можно вывести единство из разнообразия.

Прежде всего меня поразило чудесное трудолюбие этого народа

– Дело привычки, – пошутил Мармус, не спеша высказываться по существу.

Министр, поклонник абсолютных доктрин, чувствовал потребность сопротивляться фактам, подрывающим основы науки, и посмеялся над Мармусовой шуткой.

– Долго ли, сударь, – сказал он, беря Мармуса под руку, – эта Зебра, привыкшая к температуре центральной Африки, проживет на улице Турнона…

Услышав этот жестокий приговор, я так разнервничался, что стал ходить, как прежде.

– Пусть живет, сколько может, – сказал мой хозяин, испуганный моим переходом в оппозицию, – ведь я подрядился читать курс в Атенее, а до этого времени она протянет…

Не успел я ступить на землю острова, как подвергся нападению странных Животных, состоящих на службе у Государства

– Вы человек умный, скоро вы отыщете последователей для вашей прекрасной сравнительной инстинктологии, которая, прошу заметить, вполне согласна с доктринами барона Серсо. Разве не будет для вас в сотню раз более почетным, если ваши идеи изложит ученик?

– У меня, – произнес тут барон Серсо, – есть ученик огромного ума, который превосходно повторяет все, что слышит; мы называем таких писателей популяризаторами…

– А мы – Попугаями, – сказал журналист.

– Эти люди оказывают истинную услугу науке, они пишут о ней так, что их понимают даже невежды.

– От которых они мало чем отличаются, – заметил журналист.

– Так вот, он почтет за честь изучить сравнительную инстинктологию и привести ее в соответствие со сравнительной анатомией и с геологией; ведь в науке все взаимосвязано.

– Укрепим же наши связи, – сказал Мармус, беря за руку барона Серсо, и заверил его, что счастлив познакомиться с величайшим, знаменитейшим из натуралистов.

Тогда министр обещал выплатить прославленному Мармусу из фондов, предназначенных для поощрения наук, словесности и искусств, весьма значительную сумму, а прежде наградить его крестом Почетного легиона. Географическое общество, стремясь ни в чем не отстать от правительства, присудило Мармусу премию в десять тысяч франков за его путешествие в Лунные горы. По совету друга-журналиста мой хозяин составил на основе чужих путевых заметок описание своего путешествия. Географическое общество приняло его в свои члены.

Журналист, получивший место заместителя библиотекаря в Ботаническом саду, принялся высмеивать великого философа в мелких газетках: он изображал его мечтателем, врагом ученых, опасным пантеистом; он издевался над его доктриной.

Все это происходило в беспокойную пору политических бурь, последовавших за Июльской революцией[341]. На премию и министерское вспомоществование Мармус немедленно купил себе дом в Париже. Путешественника представили ко двору, где он предпочел не говорить, а слушать. Скромность его произвела такое прекрасное впечатление, что его тотчас назначили членом Университетского совета. Присмотревшись к окружающим Людям и вещам, Мармус понял, что лекции читаются ради того, чтобы не сказать ровно ничего, и согласился выставить вместо себя юного Попугая, о котором толковал барон Серсо и которому предстояло изложить основы сравнительной инстинктологии таким образом, чтобы обезвредить Зебру, представив ее чудовищным исключением: у ученых людей есть особые способы группировать факты и давать им определения, точно так же как у финансистов есть особые способы группировать цифры.

Великий философ, который не имел возможности распределять места и не был главным ни в чем, кроме науки, да и то лишь в Германии, впал в глубочайшую печаль, когда узнал, что курс сравнительной инстинктологии будет читать последователь барона Серсо, сделавшийся сторонником славного Мармуса. Прогуливаясь вечером под каштанами, он оплакивал раскол среди великих ученых и козни упрямца Серсо.

– Зебру-то мне не показали! – восклицал он.

Ученики его были в ярости. Некий бедный автор услышал сквозь решетку на улице Бюффона[342], как сокрушался один из них после беседы с учителем: