Сцены частной и общественной жизни животных

В конце концов я решил вернуться к старому способу хождения. Это прославило меня еще больше. Мой хозяин, по-прежнему упорно именуемый славным Мармусом, и его партия поставили этот факт себе на службу: по их словам, все происшедшее было предсказано покойным бароном Серсо. Я просто-напросто возвратился к неизменному инстинкту, который Господь даровал Животным и от которого я и мне подобные отклонились в Африке. Тут они припомнили диких Лошадей, которые на равнинах Южной Америки и в степях Татарии постепенно расстаются со всеми мастями, какими обязаны скрещиванию с Лошадьми домашними, и возвращаются к истинной, природной, единой масти всех диких Лошадей – мышино-серой. Однако сторонники единой организации, молекулярной аттракции и зависимости формы и инстинкта от среды – единственного способа объяснить, каким образом сотворение мира продолжается вечно и бесперебойно, – утверждали, что, напротив, инстинкт изменяется вместе со средой.

Ученый мир разделился на последователей Мармуса, офицера Почетного легиона, члена Университетского совета, профессора сами знаете чего, члена палаты депутатов и Академии нравственных и политических наук, который в жизни не написал ни строки и не сказал ни слова, но которого сторонники покойного Серсо считают глубоким философом, – и приверженцев настоящего философа, опирающегося на других настоящих философов – немцев, великих мыслителей.

Противники пишут статьи, печатают рассуждения, выпускают брошюры, но доказывает все это одну-единственную вещь: что в бюджете имеется немало статей, благодаря которым болваны подкармливают интриганов, что всякая кафедра – кастрюля, а публика – овощи, которые в ней варятся, что тот, кто молчит, хитрее того, кто говорит, что профессор получает должность не за то, о чем рассказывает, а за то, о чем умалчивает, и что важно не столько знать, сколько иметь. Мой бывший хозяин пристроил к бюджетной кормушке всю свою семью.

Сей князь, все богатство которого сводилось к ярким крыльям, мечтал обрести роскошь, изобилие и почести

Настоящий ученый – мечтатель, а тот, кто ничему не учен, считает себя Человеком практическим. Быть практическим – значит брать, не говоря ни слова. Быть ловким – значит втереться, как Мармус, между двумя противоборствующими сторонами и служить тому, кто сильнее.

Посмейте сказать, что я Осел, – я, объясняющий вам, как выйти в люди и превзойти все науки. Посему, любезные Животные, не изменяйте ничего в порядке вещей: я так безбедно живу в английском Зоологическом саду, что не могу не счесть вашу революцию глупейшей выдумкой! О Животные! вы восседаете на вулкане[345], вы вновь разверзаете бездну революций. Куда лучше выказывать покорность и неизменное согласие со свершившимися фактами и тем вдохновлять различных правителей на строительство новых Ботанических садов, где Люди будут нас кормить, а мы – безбедно существовать в хижинах, позолоченных за государственный счет, и пастись на бюджетных лугах, как подобает истинным мармузианцам, любителям синекур.

Не забудьте, что после смерти из меня сделают чучело и выставят в музейной витрине; меж тем в нашем естественном виде нам нечего и мечтать выбиться в такие знаменитости. Музеи естественной истории – это Пантеон для Животных.

Де Бальзак

ПУТЕШЕСТВИЕ ПАРИЖСКОГО ВОРОБЬЯ В ПОИСКАХ НАИЛУЧШЕГО ПРАВЛЕНИЯ[346]

Введение

Парижские Воробьи испокон веков считаются самыми отважными и дерзкими из всех Воробьев в мире: они французы, и это объясняет все их достоинства и недостатки; их участь завидна, и это навлекает на них многочисленные клеветы. В самом деле, они живут, не боясь ружейных выстрелов; они независимы, ни в чем не нуждаются и принадлежат без сомнения к числу счастливейших из всех пернатых. Быть может, излишек блаженства вреден Птицам. Это умозаключение, которое показалось бы удивительным в устах любого другого существа, совершенно естественно для Воробьишки, имеющего в своем распоряжении много философии и мало зерен; ведь я вырос на улице Риволи, на крыше дома прославленного писателя[347], не раз сиживал на подоконниках дворца Тюильри и мог сравнить заботы обитателей королевских палат с бессмертными розами, расцветающими в скромном жилище защитника пролетариев – этих людских Воробьев, этих Птах, от которых не остается ничего, кроме многочисленного потомства.

После шли лейб-гвардейцы, вооруженные страшными жалами

Подхватывая хлебные крошки и прислушиваясь к речам великого Человека, я сделался знаменит среди своих соплеменников, и они при важной оказии поручили мне отыскать наилучшую форму правления, подобающую парижским Птицам. Революция 1830 года, само собой разумеется, перепугала парижских Воробьев; однако Люди были так увлечены этой великой мистификацией, что не обратили на Птиц ни малейшего внимания. Вдобавок мятежи крылатого народа совпали с эпидемией холеры[348]. Вот как и почему это произошло.