Сцены частной и общественной жизни животных

Сторонники системы зоологического единства узнали, что министр собирается навестить драгоценную Зебру, и устрашились соблазна. Тогда повидать славного Мармуса – как именовали его парижские газеты, ловко разогретые до этой блестящей оценки, – пожелал самый пламенный из последователей Великого Человека. Мои хозяева не согласились меня показать. Я еще не умел ходить, как им требовалось, а мои полоски, пожелтевшие в результате безжалостного химического воздействия, отросли еще недостаточно. Ловкие интриганы сумели развязать язык юному философу, и он начертал им грандиозную систему зоологического единства, согласную с величием и простотой Создателя и с тем принципом, какой открыл Ньютон для понимания высших миров. Учитель мой развесил уши, как настоящий Осел.

– Мы в самом центре науки, а наша Зебра там главная, – сказал журналист.

– Моя Зебра, – отвечал Мармус, – уже не Зебра, а факт, животворящий науку.

– Ваша cравнительная инстинктология, – продолжал унитарист, – подтверждает наблюдения ученого лорда Фэрнайта касательно испанских, шотландских и швейцарских Баранов, которые пасутся по-разному, в зависимости от роста травы.

– Да разве продовольствие также не зависит от климатических условий? – вскричал журналист. – Наша Зебра с походкой Жирафы объясняет, отчего невозможно изготовить ни белое масло из Бри в Нормандии, ни желтое масло и нёшательский сыр в Мо[333].

– Вы попали в самую точку! – в восторге вскричал ученик. – Из мелких фактов проистекают великие открытия. В науке все взаимосвязано. Проблема сыров неотделима от проблемы зоологической формы и сравнительной инстинктологии. Инстинкт – это и есть все Животное целиком, как мысль есть средоточие Человека. Если инстинкт изменяется в зависимости от среды, в которой он развивается и действует, ясно, что точно так же обстоит дело с зооном[334], внешней формой, которую принимает жизнь. Повсюду только один принцип, одна форма.

– Один и тот же шаблон для всех существ, – сказал Мармус.

– А раз так, – продолжил ученик, – значит, номенклатуры хороши только для того, чтобы напоминать нам о различиях, но науки они не делают.

– Все это, сударь, – сказал журналист, – есть не что иное, как смертный приговор Позвоночным и Моллюскам, Членистым и Лучевикам, всем, от Млекопитающих до Усоногих, от Безногих до Ракообразных! Отныне ни Иглокожих, ни Сцифоидных, ни Инфузорий! Короче говоря, вы разрушаете все перегородки, изобретенные бароном Серсо! И все сразу сделается таким простым, что в науке не будет никакой необходимости, останется один закон… Но не сомневайтесь, ученые начнут защищаться и прольется еще немало чернил. Несчастное человечество! Нет, ученые не позволят человеку гениальному спокойно разрушить хитроумные труды стольких наблюдателей, запихнувших весь сотворенный мир в склянки! На нас обрушат столько же клевет, сколько уже обрушили на вашего великого философа. А вы ведь помните, что случилось с Иисусом Христом, который провозгласил равенство душ подобно тому, как вы хотите провозгласить единство Животного мира! Подумать нельзя без содрогания. Да, прав был Фонтенель: если вы поймали истину, держите ее покрепче[335].

– Неужели вы боитесь, господа? – сказал ученик Прометея естественных наук. – Неужели вы предадите святое дело Животного мира?

– Нет, сударь! – воскликнул Мармус, – я не брошу науку, которой посвятил всю свою жизнь; а в доказательство мы с вами вместе составим заметку о моей Зебре.

– Вот видите, – сказал юный журналист моему хозяину после ухода унитариста, – все Люди – дети, корысть их ослепляет, и чтобы ими командовать, достаточно знать их интересы.

– Мы спасены! – сказал Мармус.

Итак, заметка о Зебре из центра Африки была составлена по всем правилам науки лучшим учеником великого философа, который, осмелев под прикрытием Мармуса, сформулировал все положения доктрины без изъятия. Тут начался для обоих моих хозяев самый увлекательный период их славы. У обоих отбоя не было от приглашений на обеды, вечера и утренние приемы с танцами. У обоих образовалось столько сообщников, объявивших их первоклассными учеными, что отныне никто бы уже не посмел оспорить это звание. Оттиск прекрасного Мармусова труда был послан барону Серcо. Академия наук сочла дело столь серьезным, что никто из ее членов не осмелился высказать свое мнение.

– Надо посмотреть, надо подождать, – говорили они.

Г-н Салтенбек, бельгийский ученый, уселся в почтовую карету. Г-н Фос-ман-Беттен из Голландии и знаменитый Фабрициус Гобтуссель, равно как и сэр Фэрнайт устремились в Париж, чтобы взглянуть на славную Зебру. Юный и пылкий последователь доктрины зоологического единства работал над меморией, выводы которой грозили крахом барону Серсо.