Сцены частной и общественной жизни животных

Все газеты, не исключая и степенный «Монитёр»[326], перепечатали эту дерзкую утку. Ученый Париж задумался, а Мармус и его друг тем временем переехали в пристойную гостиницу на улицу Турнона[327]; меня они заперли в конюшню, а ключ забрали себе. Встревоженные ученые послали к ним академика, и тот, явившись во всеоружии своих сочинений, не скрыл, что наша Зебра опасна для фаталистической доктрины барона Серсо. Если инстинкт Животных изменяется вместе с климатом и средой, это не может не произвести революцию в Животном мире. В результате Великий Человек, утверждающий, что принцип жизни один на всех, одержит окончательную победу над хитроумным бароном, полагающим, что каждый разряд устроен по-своему. В таком случае придется признать, что различия между Животными придуманы только для удовольствия коллекционеров. Естественные науки отныне сделаются детской забавой! Выяснится, что Устрица, Коралловый полип, Лев, Зоофит, микроскопические организмы и Человек – все это одно и то же существо с более или менее усовершенствованными органами. Бельгиец Сальтенбек, Фос-ман-Беттен, сэр Фэрнайт, Гобтуссель, ученый датчанин Соттенбах, Кранеберг[328] – все эти любимые ученики французского профессора и сторонники унитарной доктрины возьмут верх над бароном Серсо с его номенклатурами. Никогда еще у двух противных сторон не появлялось такого страшного яблока раздора. За Серсо стояли академики, Университет, легионы профессоров и правительство, поддерживавшее теорию, которая якобы одна-единственная находится в согласии с Библией.

Мармус и его друг были непреклонны. На вопросы академика они отвечали сухим перечнем фактов и изложением своей доктрины. Уходя, академик сказал:

– Господа, между нами: профессор, которого вы поддерживаете, Человек глубокого и смелого ума; не спорю, его система, возможно, объясняет мир, но ее не следует распространять; в интересах науки…

– Скажите лучше, в интересах ученых! – вскричал Мармус.

– Согласен, – отвечал академик. – В интересах ученых необходимо ее подавить в зародыше; ведь, что ни говори, господа, это пантеизм.

– Вы думаете? – осведомился юный журналист.

– Если мы признаём молекулярную аттракцию, значит, мы признаём существование свободной воли и материи, независимой от Господа!

– А разве Господь не мог все устроить по одному и тому же принципу? – спросил Мармус.

– Видите, – шепнул журналист на ухо академику, – он глубиной мысли не уступает Ньютону. Почему бы вам не представить его министру народного просвещения?

– Охотно, – отвечал академик, радуясь возможности завладеть революционной Зеброй.

– Возможно, министру доставит удовольствие первым познакомиться с нашим любопытным Животным, а вы благоволите его сопроводить, – сказал мой хозяин.

– Благодарю вас…

– Министр сможет оценить пользу, которую путешествие г-на Мармуса принесло науке, – продолжал журналист, не давая академику сказать ни слова. – Неужели мой друг даром странствовал по Лунным горам? Вы увидите нашу Зебру, она ходит на манер Жирафы. Что же касается желтых полосок на черном фоне, они – плод тамошней температуры, которая выражается множеством нулей по Фаренгейту и немалым числом нулей по Реомюру.

– Не желаете ли вы вступить в службу по министерству народного просвещения? – спросил академик.

– Хорошенькая карьера! – вскричал журналист, отпрянув.

– О! я имею в виду не тех простофиль, которые только и знают, что выгонять учеников на прогулку, а затем пасти их в дому; нет, вместо того чтобы читать лекции в «Атенее», которые не дают ровно ничего[329], можно занять места на кафедрах, которые дают все: с них открывается путь в Институт[330], в палату депутатов, ко двору, в дирекцию театра или небольшой газеты. В общем, мы это обсудим.

Дело происходило в начале 1831 года; в ту пору министры искали популярности[331]. Академик известил министра народного просвещения, который знал все на свете и даже немножко разбирался в политике, о важности новооткрытого факта для системы барона Серсо. Сей министр, немалый пустосвят (как порой называют чересчур рьяных протестантов), не любил вторжения пантеизма в науку[332]. Меж тем барон Серсо, пустосвят по преимуществу, обвинил великую доктрину зоологического единства в пантеизме, что с его стороны было своего рода любезностью: в науке к слову «пантеист» прибегают, когда не хотят бросаться словом «атеист».