Светлана Аллилуева – Пастернаку. «Я перешагнула мой Рубикон»

Разговор с Андреем Синявским на лавочке у Кропоткинских ворот, неожиданно перешедший на тему религии, в мае 1962-го привёл Светлану в православную церковь. Она крестилась в маленькой православной церкви шестнадцатого века, Церковь Ризоположения, заложенной на месте, где послы из христианской Грузии передали в дар Москве ризу Господню. В этой церкви до неё крестился Андрей Синявский. Его авторитет повлиял на Светлану. По характеру она не была лидером, легко поддавалась влиянию любимых мужчин и, как чеховская «Душечка», преображалась, по велению сердца быстро принимала решения – характер у неё был увлекающийся.

За год до этого шага, весной и летом 1961-го, она тяжело болела. С детства её преследовали наследственные заболевания. Как и отец, она часто простужалась, страдала бронхитами, насморками, в школе по болезни пропускала половину учебного года. К 35 годам появились невралгические боли в районе сердца, похожие на межрёберную невралгию. Личная жизнь не складывалась, к физическому недомоганию добавились психологические травмы, способствовавшие депрессии. Вспоминая себя, Светлана писала, что она стала «меланхоличной, раздражительной, склонной к безнадёжному пессимизму». Она стала бояться тёмных комнат, покойников, хулиганов на улицах, пьяных, появились мысли о самоубийстве (сказывалась наследственность).

Синявский вернул ей интерес к жизни. Они сидели на лавочке недалеко от Кропоткинских ворот, разговор зашёл о самоубийстве, и Андрей сказал: «Самоубийца только думает, что убивает себя. Убивает тело, а душа потом мается, потому что отнять душу может только Бог. Бог даёт жизнь и отнимает её. Самоубийца нарушает закон жизни, поэтому самоубийство страшный грех и ни от чего не освобождает, а только прибавляет страданий душе».

Они заговорили о Боге, о покаянии, таинстве души, и у Светланы, в фамилии которой возглас «аллилуйя» – прославление Бога – за спиной как будто раскрылись крылья, приведшие её в церковь…

«Ну и что, что она крестилась?» – недоумённо воскликнут читатели, не жившие в оруэлловские времена. Зюганов, лидер российских коммунистов и бывший член Политбюро КП РСФСР, осеняет себя крестным знамением, и президент, воспитанник КГБ, тоже крестится, хотя в недалёком прошлом органы госбезопасности взрывали церкви и экспроприировали церковные ценности. А звёзды эстрады без крестика поверх одеяния на публике даже не появляются. Быть атеистом стало непопулярно. Но в 1962 году для члена КПСС и дочери Сталина это было невиданное инакомыслие.

Отец Николай (Николай Александрович Голубцов) понимал, что, совершая крещение, Светлана нарушает устав КПСС, запрещающий коммунистам совершать религиозные обряды, и им обоим это грозит неприятностями. Он рисковал больше. Поэтому предусмотрительно не занёс её имя в церковную книгу. При крещении она получила имя Фотина (Светлана – в православной традиции). В этой же церкви она крестила детей, Осю и Катю…

…Напомню, что на «Радио Свобода», беседуя с Марией Розановой, Иван Толстой спросил её: была ли Светлана Аллилуева, с её точки зрения, инакомыслящей – и получил ответ: «Светлана же не была инакомыслящей, она была вообще не мыслящей». (Курсив мой. – Р.Г.)

Спорить нужно по существу, на грубость бесполезно отвечать грубостью. Вот что писала Светлана в 1969 году, рассказывая о пути, приведшем её к религии. Вывод пусть читатель делает самостоятельно: являются ли её размышления инакомыслием во времена, когда диссидентов сажали в тюрьмы и прятали в психбольницах, а членов партии за посещение церкви лишали партбилета и выгоняли со службы.

«Крещение было для меня большим символическим событием. Для меня важны были не догматы христианства, не ритуал, а вечная Жизнь, вечное Добро. Обряд крещения состоит в отречении от зла: в освобождении от зла, от лжи.

Я верила в “не убий”, верила в правду без насилия и кровопролития. Я верила, что Верховный Разум правит миром, а не суетный человек. Я верила, что дух истины сильнее материальных ценностей. И когда всё это вошло в моё сердце, остатки марксизма-ленинизма, которому меня учили с детства, исчезли как дым. Я знала теперь, что, сколько бы ни пытался грешный жестокий человек утвердить свою власть на земле, рано или поздно правда восторжествует и былая слава превратится в прах.

И тогда вся жизнь моего отца возникла передо мною как отречение от Разума и Добра во имя честолюбия, как полное отдание себя во власть зла. Ведь я видела, как зло разрушало день за днём его самого, убивало тех, кто стоял к нему близко. А он сам только глубже и глубже опускался в тёмную бездну лжи, злобы и гордыни. И в этой бездне он в конце концов задохнулся.

Я пыталась показать этот процесс в его душе в “20 письмах к другу”, написанных вскоре после крещения и под сильным влиянием его. Эта первая попытка писать была для меня самой как исповедь, и она тоже помогла мне очиститься от памяти прошлого.