Святая мгла (Последние дни ГУЛАГа)

Как только Верховин вышел из нашего лагеря, Фред Филиппович Анаденко обратился ко мне со странным предложением. Русскому киевлянину Анаденко были присущи украинские манеры, одной из которых было обращение ко всем, в том числе и к друзьям, по имени-отчеству. Так что называл он меня не Леван, как все другие русские мои приятели, а Леван Валерьянович, с очень четким ударением на первом слоге имени. Мыстояли в «курилке», провожая из лагеря Верховина последним завистливым взором. Я курил свернутую из клочка «Известий» огромную самокрутку, которую Джони Лашкарашвили, в духе будущих пуристов грузинского языка, называл «твитхвеули».

Похолодало, температура воздуха упала до минус 30 градусов. Анаденко предложил мне прогуляться и обсудить важный вопрос. Прогулка в нашем лагере означала быструю ходьбу от шизо до ворот и обратно. Когда два человека двигались по этому маршруту, все знали, что они обсуждают серьезный вопрос.

Молча пройдя первую половину пути и повернув от ворот обратно, Фред Филиппович спросил:

– Леван Валерьянович, после освобождения Верховина на кухне появилась вакансия, не займешь ли ты место повара, если все осужденные по семидесятой статье «демократы» поддержат тебя?

Предложение было одновременно и неожиданным, и, говоря по правде, в некотором роде оскорбительным, так как кухня не была «нашей» и там работали, то есть набивали себе желудки, только приближенные к администрации шпионы, предатели Родины, террористы и военные преступники. С другой стороны, было ясно, что Анаденко что-то задумал и не собирался оскорблять или проверять меня.

– Вы же знаете, Фред Филиппович, – заговорил в его манере и я, – что кухня – место не для нас. Мне в Тбилиси начальник следственного изолятора, полковник Тариэл Дилибазашвили (простите, не знаю его отчества) и его «добрые люди» не посмели предложить работать в обслуге, и для того ли я проделал столь долгий путь, чтобы в Мордовской АССР, в поселке Барашево Тенгушевского района в угоду желудку подмочить свою репутацию?

– Зря нервничаете, Леван Валерьянович, никто не заставляет вас себя компрометировать. Интересно, почему нельзя, нарушив многолетнюю традицию, запустить на кухню честных людей, которые не станут красть полагаемых нам порций и другому не позволят этого делать?!

– Уж коли так необходим вам добродетельный повар, то почему бы вам самому им не стать? Никто не сомневается в вашей честности, и раз уж вы в космических ракетах разобрались, то как-нибудь и на кухне наведете порядок.

– Вот что значит, что вы молоды и неопытны, Леван Валерьянович! Я ведь сказал, что вашу особу поддержат все осужденные по семидесятой статье заключенные! Но за меня-то кто захочет ратовать, при том что мной на каждого второго заключенного написана и послана жалоба генеральному прокурору СССР Рекункову, копии которых вручены каждому, кого они касаются?

– Я знал только, что вы писали про Фельдмана, съевшего голубя, и что это недопустимо, так как голубь – символ мира, и призывали Рекункова принять меры, – рассеянно процитировал я.

– Еще писал я и о том, что японский шпион, заключенный Кан ЧанХо, употребил в пищу случайно забредшую в зону желтую собаку.

– Символом чего является желтая собака?

– Как можно есть собаку, ведь она друг человека! – сверх меры разволновался обычно спокойный Анаденко.

– Не спорю с вами, Фред Филиппович, я верю, что собака друг человека и есть друзей некрасиво. Однако, во-первых, Кан – кореец и вырос на собачьем мясе, и второе, я верю в дружеское взаиморасположение людей и собак, но ничего не могу сказать о представлениях о дружбе псов, подобных Рекункову.

– Вы великолепно знаете, Леван Валерьянович, что Рекунков не друг мне, имей я таких друзей, меня бы никто не приговорил к семь плюс пять, но генеральный прокурор должен стоять на страже закона, – подчеркнуто холодно и строго объяснил Анаденко.

– А разве закон запрещает есть собачье мясо? – защитил я сомнительные для меня кулинарные наклонности корейского заключенного.

– Есть собаку безнравственно! Между прочим, безнравственно также и то, что ваш брат, Давид Валерьянович, крошит в борщ хлеб!

– Мы, грузины, этого не знали! У нас борщ готовят редко, и Дато в голову не приходило, что он оскорблял ваши национальные чувства, кроша хлеб в борщ! Кстати, вы об этом еще не писали товарищу Александру Михайловичу Рекункову? – взорвался во мне истинный гуриец, и я продолжал на более высоких тонах: – Между прочим, Анаденко Фридрих Филиппович, я могу по знакомству раздобыть вам адрес нынешнего генерального секретаря Организации Объединенных Наций перуанца Хавьера Переса де Куэльяра. Этот человек в 1969–1971 годы был послом Перу в СССР и в Польше, и, должно быть, им освоен борщ и сложный технологический процесс его приготовления!

– Полноте, Леван Валерьянович, я лишь теоретически хотел предложить вам стать поваром. В стране идут преобразования, и я подумал, что эта должность вам по плечу, – отступил вечно учтивый Анаденко.