Тайные свидетели Азизы. Главы, не вошедшие в роман

– У-у! Это владивостокская знаменитость. Она стала первой в мире женщиной – капитаном дальнего плавания. Она стопроцентный моряк: походка, повадки, причёска – и даже разговаривает со своими офицерами и матросами, как принято на флоте, матом. У неё из десяти сказанных слов двенадцать будут матом. Капитан порта Владивосток даже издал приказ, запрещающий ей пользоваться мегафоном, когда её судно швартуется у городского причала: её палубный мат разлетается на весь город, что плохо влияет на воспитание подрастающего поколения.

Однажды её спросили, почему она всё время матерится, и Щетинина ответила: «Ничего не поделаешь, такими категориями мыслит мужчина; чтобы быть для мужчин понятной, я говорю с ними на их языке. Вне моря я никогда не ругаюсь». И это правда. Щетинина своим примером вдохновляла девушек идти в исконно мужскую профессию моряка. Во Владивостоке уже начали появляться женщины-судоводители, а морским механиком была только наша Марфа. Чтобы показать тебе черты характера Марфы, надо рассказать об одном эпизоде из её жизни.

Однажды Щетинина набирала команду на перегон судна для планового ремонта на верфи Гонконга. По нашим законам во время пребывания за границей морякам платят зарплату в иностранной валюте по официальному курсу, и семь месяцев ремонта в Гонконге равны двухлетнему заработку во Владивостоке. Анна Ивановна предложила Марфе как награду идти с ней в Гонконг в качестве механика. Марфа отказалась и на вопрос Щетининой: «Почему?» – ответила: «Потому что у меня на руках маленький сын и престарелый отец, они у меня на первом месте!»

Жизнь семьи Пантелеймона Григорьевича протекала в атмосфере полного взаимопонимания и трогательной взаимной любви. Семилетний Ванятка Хабаров рос уменьшенной копией своего деда, и это сходство было не только внешним. Иван как губка впитывал привычки, вкусы, манеры и, казалось, даже мировоззрение старика Пилата. Для Марфы, каждодневно наблюдавшей взаимоотношения её отца и сына, было понятно, что они перестали существовать как два отдельных человека. Это было единое и бесконечно любимое существо мужского пола, приносящее ей наслаждение одним только своим существованием, – олицетворение абсолютного женского счастья.

Однажды в субботу после традиционной баньки дед с внуком пили чай в ожидании, когда попарится Марфа, чтобы вместе поужинать. Ждали непривычно долго, и Пилат послал внука поторопить маму. Через минуту возбуждённый Ванятка прямо с порога сообщил, что мама упала и ей плохо. Звук, разлетевшийся по деревне со стороны дома Хабаровых, нельзя было назвать человеческим голосом. Смертный человек неспособен воспроизвести эту адскую смесь отчаяния и безысходности, ужаса невосполнимой потери и животной злобы на фатальную несправедливость, умноженную на собственное бессилие, но именно такой звук самопроизвольно вырывался из глотки Пантелеймона, стоявшего над телом дочери. Оказалось, что Марфа, пытаясь поддать пару, случайно оступилась, падая, ударилась затылком о полог и потеряла сознание. Во время её падения деревянный ковш отлетел на раскалённые камни. Через полчаса, не приходя в сознание, Марфа отравилась угарным газом и умерла. На третий день её похоронили на сельском кладбище. Неразговорчивый Пилат полностью ушёл в себя – от его сердца оторвали ещё один значительный кусок. Нередко такая реакция на свалившееся горе ведёт человека к безумию или беспросветному пьянству. Но жизнь продолжается, и живые должны думать о живых.

Неизвестно, попущением ли Божьим или по законам Природы, но во спасение деда Пантелея его любознательный внук задавал свои многочисленные вопросы, а Пилат был вынужден отвечать на них, постепенно возвращаясь к нормальному состоянию. Мы с Галей чаще стали бывать у Хабаровых, а они – у нас. Собственно, мы стали одной семьёй. Через год река жизни Пилата хоть и изменила своё русло, но снова стала полноводной.

Это произошло осенью, стояли последние тёплые деньки чудного приморского бабьего лета. Осенняя тайга, как обычно, поражала роскошью своих красок, делая людей счастливыми и, я бы сказал, немного беспечными. В эти дни мы у Хабаровых заканчивали обычные приготовления к зиме: солили по Галиному рецепту капусту, помидоры, огурцы. Закручивали салаты и прочее. Была суббота – день, когда мы всей семьёй лепим пельмешки. Все находились в приподнятом настроении, в ожидании вкусного ужина и всяких рассказов из собственной жизни. Галя уже начала накрывать на стол, а Пилат вышел «на минутку» в огород дать корм своим прожорливым кроликам, которые, как он говорил, едят шестьдесят раз в сутки. Я курил на крыльце и наблюдал, как старик, согнувшись над колодой, ловко измельчал топором корм для кроликов. К нему подошёл Ванятка и признался, что, помогая тёте Гале накрывать на стол, нечаянно уронил любимую чашку деда и она вдребезги разбилась.

– Та-ак, – нарочито напустив на себя строгость, пропел Пилат. – В какой руке нёс чашку? – не прерывая своего занятия, спросил старик.

– Вот в этой, – Ванятка протянул левую руку, не замечая сурового тона деда.