Тамбов. Хроника плена. Воспоминания

Тут настало время открыть ещё одну скобку. После войны из письма А. М. я узнал, что попытка прорвать русское окружение, намеченная на воскресенье, была предпринята в ночь с 2 на 3 января, что она удалась и что большая группа войск, включая медпункт вместе с врачом, фельдфебелем, Unteroffizier и моими товарищами-санитарами, смогла выйти из окружения. Что же касается меня, мой товарищ Л. М. пришёл к следующим выводам: я не был ранен — другие услышали бы мои крики и помогли бы мне; я не отбился от группы и не был взят в плен — у меня было достаточно времени, чтобы, воспользовавшись темнотой, добраться до медпункта. Опираясь на собственный опыт и принимая во внимание роль партизан в этой борьбе, он был на восемьдесят процентов убеждён, что я был убит в этой короткой схватке.

Напротив, мой друг Карл Гребер в своём письме дал понять, что, зная мои политические убеждения, он не исключает, что я перешёл на сторону врага[42].

Здесь я закрываю скобку, чтобы вернуться к событиям 2 января 1944 года. Проблемы со здоровьем заставили меня на два года прервать свой рассказ. Перечитав две последние страницы и сев писать продолжение, я ясно понимаю, что надо было совсем потерять голову, если не сойти с ума, чтобы решиться на такую авантюру с минимальными шансами на успех!

Перейдя Случь, мы продолжаем двигаться открыто в восточном направлении по ничейной земле, почти пугающей своим спокойствием. Вдалеке, там, где девственно чистая белизна луга встречается с серым небом, на горизонте виднеется более тёмная полоса, которая становится всё шире по мере того, как мы приближаемся. Наверное, это лес! Что нас там ждет? Справа и слева от нас, и особенно сзади, слышится грохот пушек, сопровождаемый автоматными очередями и одиночными винтовочными выстрелами. Временами шум войны удаляется, но только затем, чтобы потом, чуть позже, вернуться с новой силой. Бодрости это нам не придаёт. Сейчас мы, по крайней мере, укрыты от снарядов и пуль, но этого недостаточно, чтобы успокоиться. И в самом деле, несколько раз треск автоматов, вроде бы совсем рядом, заставляет нас маскироваться, передвигаться ползком. Мы пробираемся, пригибаясь, бегом, от одной воронки к другой. Эти ямы остались после немецкого наступления в 1941 году. Прибившиеся к нам двое немцев становятся проблемой. Мы уверены, что они думают только об одном — воспользоваться первой же возможностью, чтобы присоединиться к своим.

Мы предупреждаем их, что решили дезертировать и перейти к русским и намереваемся сделать это без единого выстрела. Чтобы пресечь любые попытки сопротивления, один из наших эльзасцев становится позади них, держа палец на гашетке заряженной винтовки. По мере приближения к лесу наши два фрица начинают заметно нервничать. За ними всё время надо следить, между тем не переставая наблюдать за опушкой леса.

Вдруг, выйдя из-за кустов, за которыми мы прятались, мы видим в четырёх сотнях метров от нас хижину, крытую соломой, перед которой смутно виднеются несколько человеческих фигур. Немецкие солдаты, или русские, или всё же партизаны? С такого расстояния на исходе дня определить трудно. Мы всё так же продолжаем продвигаться вперед, используя редкие кусты и неровности, чтобы прятаться. Подойдя к хижине метров на сто, мы понимаем, что эти люди не в униформе, но вооружены. Сомнений нет: это партизаны! У нас больше нет выбора, надо продолжать идти, так как нас, несмотря на сумерки, конечно уже заметили из-за нашей тёмной униформы, так выделявшейся на белом снегу. Что они с нами сделают? Перестреляют как кроликов? Так уже не раз бывало.

Посоветовавшись с товарищами, я взял себя в руки и продолжил идти вперёд, один, в то время как остальные не спускали глаз с немцев. Я был всего в сорока метрах от дома. Размахнувшись, я отбросил винтовку на несколько метров, показывая этим, что я сдаюсь. Партизаны (их было пятеро или шестеро), которые внимательно следили за моими движениями, сделали мне знак, чтобы я подобрал оружие и отдал им. Я сделал это. За мной последовали мои товарищи и двое немцев. Настал самый ужасный, самый тяжёлый момент. Мы дрожали от страха. Никогда в жизни я так не боялся, как в эту минуту! Что нас ждёт? В голове одна мысль: лишь бы это кончилось поскорее. Тут партизаны опустили оружие и повесили на плечо. Первый взял мою винтовку, отвёл затвор и заглянул в дуло, чтобы проверить, нет ли в стволе следов пороха. Он блестел, как серебро! То же самое было с оружием моих эльзасских друзей. Это было неопровержимым доказательством того, что мы не стреляли! К несчастью, про оружие наших немцев нельзя было сказать то же самое. Тот, кто, без сомнения, был начальником партизан, вдруг помрачнел. Он посмотрел немцам в глаза, бросил несколько фраз (которые мы, естественно, не поняли) и дал им знак следовать за собой. Он повёл их в лес за домом. Через несколько минут в тишине раздались выстрелы. Двоих немцев мы больше не видели.