Тамбов. Хроника плена. Воспоминания

Ночь уже давно наступила, электричества не было, только пламя от горящих домов по обе стороны улицы освещало нас и наши силуэты, которые проецировались на уцелевшие стены, как в театре теней. То и дело ружейные выстрелы и автоматные очереди вынуждали нас прятаться, бросаться на землю, вжиматься в стены, продвигаться короткими перебежками от одного убежища к другому. Через час мы наконец добрались до театра, где нашли молодого лейтенанта, раненного в ногу. Он не мог ходить и лежал недалеко от бедного майора, который тем временем отмучился.

К одиннадцати часам мы вернулись в казарму, где нас ждала изнурительная работа Sani. Одна из комнат на первом этаже была занята больными из Revier и легкоранеными, которым нужно было только минимальное лечение, другая была отдана получившим более серьёзные ранения, которым требовалась помощь врача и небольшое хирургическое вмешательство. Это было всё, что мы могли сделать на месте, обходясь тем, что у нас было в пункте первой помощи. Те, кто нуждался в более интенсивном лечении, должны были ждать эвакуации в тыл, что было в тот момент абсолютно невозможно. И наконец, была палата с тяжелоранеными и безнадёжными. Апокалиптическое зрелище представлялось нашим глазам! Вот один раненый, которому артиллерийский снаряд оторвал руку и часть груди, оставив открытой часть лёгкого. Вот другой, лишившийся ног по самый пах. Ещё один потерял ногу и часть таза. И что сказать о несчастных, которым взрывом снаряда разворотило живот и разорвало кишки? В сознании до последней минуты, они знали, что уже погибли, но из последних сил пытались удержать свои внутренности на месте. И совсем невыносимый случай — молодой парень в абсолютном сознании, которому снарядом снесло часть черепа, оставив открытой всю левую половину мозга! Всё это на фоне глухого и невнятного шума, шорохов, стонов, молитв, перекрывавшихся проклятиями и резкими криками безнадёжности, гнева и возмущения! Если бы у меня была хоть капля веры, я бы потерял её в эту ночь. Два военных капеллана, протестант и католик, пытались со всей силой веры и убеждения утешить этих потерявших надежду несчастных, знавших, что они уже приговорены, и облегчить им переход от жизни к смерти, обещая им лучшую жизнь в загробном мире.

Что можно было сделать в этих жутких случаях? Делать перевязки, про которые мы заранее знали, что они бесполезны, делать обезболивающие уколы, скрывать правду. Как только раненый испускал последний вздох, его выносили во двор на мороз: надо было освобождать место для новых раненых, которые продолжали поступать. В два часа ночи я понял, что сейчас упаду в обморок: голова кружилась, силы меня покинули, и я не мог больше бороться с подступающей рвотой. Я рухнул на соломенный тюфяк и заснул мёртвым сном. Когда через два или три часа я проснулся, то понял, что во мне что-то изменилось, я больше не тот, что был раньше. Этот первый настоящий контакт с войной ожесточил меня, я очерствел, и чувства мои притупились. Отныне я смогу переносить этот ужас. Я опять вернулся к работе, которая по большей части состояла в том, чтобы выносить трупы и складывать их во дворе в штабеля, как складывают брёвна.

На следующее утро, в воскресенье, 2 января 1944 года, бой за Звягель возобновился с новой силой. Русские продвинулись внутрь города и подошли вплотную к казармам. Один танк въехал во двор, где его подбили. Я почувствовал, что решительный момент для меня настал. Я отправился на второй этаж Revier, там организовал (на солдатском жаргоне «организовать» — добыть что-нибудь, неважно, какими средствами) буханку хлеба, спрятал её в солдатский мешок и наполнил мою Feldflasche (походную фляжку) водкой. Во дворе готовили к отправке колонну машин под защитой танка, двух самоходных пулемётов и бронеавтомобиля, которая должна была прорвать окружение, чтобы вывезти часть легкораненых. Фельдфебель, который видел, в каком печальном состоянии я находился прошлой ночью и который считал, что я не в силах больше этого выносить, предложил мне сопровождать раненых, если я захочу. Я согласился без особых раздумий и вскочил в одну из машин колонны.

Но в последний момент, сам не знаю почему, я передумал и вернулся в пункт первой помощи в казарме. Итак, конвой уехал без меня. Тут я добавлю в скобках: один знакомый, Жорж С., как и я, учитель, видел, как я садился в машину колонны, которая была полностью уничтожена при попытке вырваться из окружения. С чистой совестью он смог написать своей матери-беженке в Сульцерен, что Митчи был убит вместе со всеми ранеными. Мадам С., конечно, рассказала всему Сульцерену, что я погиб. Естественно, новость дошла и до моей жены, однако она не придала этому никакого значения. Она была уверена, что я ещё жив и вернусь рано или поздно.

Я дезертирую