Тамбов. Хроника плена. Воспоминания

Тем временем вокруг нас развернулось настоящее представление. Остальные партизаны накинулись на нас, как дикие звери, но не для того, чтобы как-то нам навредить, а чтобы отобрать всё, что у нас было. Первое, что они сделали, — схватили нас за левое запястье, чтобы прибрать к рукам наши часы. Их движения были настолько ловки и точны, что было очевидно — эту операцию они проделывали уже десятки раз. У одного из партизан на предплечье было уже пять или шесть пар! Потом они пришли в восторг от бензиновых зажигалок, найденных в карманах у моих товарищей. Они не знали других зажигалок, кроме допотопных — кусочек стали, которым надо было бить по кремню, чтобы зажечь кусочек трута! Что же касается меня, то у меня, естественно, тут же отобрали буханку хлеба и фляжку с водкой. Потом они обшарили мои карманы и завладели моим бумажником, в котором они среди прочего нашли фотографии нашей квартиры в Сульцерене, сделанные господином Граффом (нашим другом, которого мы в шутку величали графом) в начале войны. Там они увидели всю нашу обстановку — столовую, спальню, гостиную с пианино и т. д. «Kapitalist! Kapitalist!» — закричали они в один голос! Симпатичнее от этого я в их глазах не стал.

Между тем наступила глубокая ночь. Один из партизан повёл нас на мрачную прогулку по чёрному лесу до деревни, где располагалась русская регулярная часть. К счастью, идти было недалеко. Мы остановились во дворе большого деревянного дома, где расположился штаб. Примерно через час ожидания нам приказали войти в дом. Мы шли по длинному коридору в полной темноте, без всякого освещения. Десятки рук принялись нас ощупывать, рыться в карманах в поисках того, что ещё не было украдено. У меня взять было больше нечего, но они тянули меня за пальцы, чтобы снять обручальное кольцо и перстень с печаткой. Чтобы спасти их, я изо всех сил сжал пальцы, но стало понятно, что надо будет придумать более надёжное средство скрыть их от завистливых взглядов русских, падких на всё, что блестит. В конце коридора открылась дверь, и мы вошли в хорошо освещённую комнату. За длинным столом сидели несколько офицеров, которые допрашивали стоящих перед ними пленных немцев. Через несколько минут настала наша очередь. Среди десятка немцев я был единственным эльзасцем. Я попытался объяснить свою ситуацию ближайшему ко мне офицеру с помощью единственных трёх русских слов, которые знал: «Niet Niemski, Franzouski!» («Не немец, француз!»)

Мне повезло, он понял. Он усадил меня (другие пленные оставались стоять в течение всего допроса) перед молодым капитаном, без сомнения, евреем, прекрасно говорившим по-французски, который тут же начал спрашивать меня: какой полк? какая рота? каким вооружением располагает подразделение? и так далее. Я охотно и без зазрения совести выложил ему все те скудные сведения, которыми располагал. Ведь я оказался перед союзниками, которые помогут нам избавиться от фашистского ига! Официальная часть допроса завершилась. Капитан достал из кармана пачку и предложил мне сигарету, к большой зависти остальных пленных. Я вежливо отказался, объяснив, что не курю. Тогда он спросил, как получилось, что на мне немецкая униформа. Я вкратце объяснил, что случилось с нами, эльзасцами, после поражения 1940 года: наша провинция была просто-напросто аннексирована немцами с грубым нарушением международного права, а затем начиная с 1942 года всех молодых эльзасцев, родившихся между 1912 и 1927 годами, насильно призвали в немецкую армию. Он был явно культурным человеком — как минимум он знал, что такое Эльзас (я не могу сказать того же о большинстве русских, которые нам встретятся потом). Ещё я рассказал ему, что был аспирантом французской армии и что в июне 1943 года, перед моим призывом в немецкую армию, мы с женой решили, что при первой же возможности я дезертирую, чтобы перейти к русским, которые, конечно, пошлют меня в Алжир, чтобы я мог присоединиться к французской армии и принять участие в борьбе против захватчиков. Услышав это, он достал из кармана блокнот, вырвал листок, написал на нём несколько строк и отдал мне записку: «Бережно храните её, это всё, что я могу для вас сделать. Она удостоверяет, что вы дезертир, и просит русское командование рассматривать вас как офицера. Вас не будут заставлять работать и у вас будет право на некоторые преимущества, положенные вашему чину согласно Женевской конвенции». Затем он сам отвёл меня во двор и передал солдату, которому было поручено отвести меня в соседнюю избу.