Танины тополя

— Такая на фронте не подведет! — сказал кто-то из фронтовых гостей, обращаясь к руководителям школы.

Услышанная фраза порадовала Таню куда сильнее, чем полученный на стрельбище зачет.

Этот вопрос:«Не подведу ли?» — давно волновал Барамзину. Еще в первый день учебы ей запали в душу слова начальника политотдела школы Екатерины Никифоровны Никифоровой:

— Снайпер — это не просто внимательность и меткость в стрельбе. Это выносливость, храбрость и огромная сила воли.

«Огромная сила воли… — думала Таня. — А есть ли она у меня? Не струшу ли, когда надо будет выстоять?»

Девушка не раз вспоминала случай, происшедший еще в детском саду. Она и техничка Евдокия Ельшина остались на ночное дежурство. Света в помещении не было. За окнами бушевала пурга. Вдруг послышался топот ног, в дверь забарабанили, раздались пьяные выкрики:

— Открыва-ай!

Женщины прижались друг к другу. Стуки усиливались, потом кто-то прильнул к окну.

— Что вам нужно! Уходите! — срывающимся от страха голосом крикнула Таня через дверь, а Дуся распахнула форточку и что есть мочи завопила;

— Дядя Фе-дя! Дядя Фе-е-дя!

Это сторож, жил он по соседству.

Пьянчуги посовещались и, не желая обострять обстановку, ушли.

На утро Таня и Дуся хохотали до слез, вспоминая ночные страхи.

— Нет, Дусенька, — сказала Таня, — я себе этого никогда не прощу.

Заканчивая снайперскую школу, Барамзина снова думала о том, откуда берется мужество.

«Вот Зина, она храбрая, это во всем чувствуется, никогда не сдрейфит. А я даже ночью через кладбище идти боюсь, — казнила себя Таня. — Ну, а если надо?..»

И на этот немой вопрос: «А если надо?..» — Татьяна Николаевна Барамзина ответила всей своей жизнью и смертью. Ответила так, как многие девушки — воспитанницы Центральной снайперской школы, которые проявили себя настоящими бойцами — дисциплинированными, морально и физически закаленными, способными на любой подвиг ради любимой Отчизны.

1 апреля 1944 года занятия в школе окончились раньше обычного. К девушкам пришла Екатерина Никифоровна, пришла как-то запросто, по-домашнему. Не было в ее словах обычной строгости, той официальности, которая определена уставом. Много смеялись, шутили. А потом начальник политотдела сказала:

— Ну что же, дорогие вы мои сестренки. Завтра — на фронт. Небось рады? Сколько вон Маша Перова просилась? Никакого покоя от нее не было.

Поднялся невообразимый шум, как будто курсанты напрочь забыли о дисциплине. Кто-то крикнул:

— Ура, девчонки! Кто-то сказал:

— Товарищ начальник политотдела, а это… не первоапрельская шутка?

— Нет, товарищи, это не шутка.

Глядя на Екатерину Никифоровну, все тотчас посерьезнели, выпрямились, приняли обычную военную выправку. А вскоре на торжественной церемонии вручения снайперских винтовок перед девушками выступили их наставники.

— Не забывайте, что встреча с врагом будет не из легких, и всегда помните, что вы защищаете Родину, что вы мстите за наших матерей и детей, за тех девушек-снайперов, которые уже не вернутся.

Татьяна Барамзина, как и ее подруги, бережно взяла винтовку с оптическим прицелом и поцеловала ее.

— Пусть эта винтовка будет отныне нести гитлеровцам смерть, пуля за пулей.

Вечером девчата писали письма родным. Написала в Глазов и Таня. Письмо это было не совсем обычным. В нем не было мелких житейских подробностей. Танино сердце требовало слов высоких и важных, как клятва, как исповедь: