Татьяна Ларина как объект психиатрии

Мягко говоря, не понятно, какую все-таки пользу по пониманию себя могла извлечь египетская статуя из любовных романов. Пусть даже статуя страстная. Что, без романов ей никак было нельзя понять, забилось у нее сердце при встрече с Онегиным или не забилось, хочется ей снова его увидеть или наплевать?

И если Татьяна, по мнению Белинского, страдала-таки такой клинической невозможностью идентифицировать такое яркое чувство, как любовная вспышка, то неужто и впрямь в этом было виновато окружение, как уверяет Белинский? Неужели и правда ее родные и ее соседи были до такой степени тупоголовы и темны рассудком, что бедной девочке и впрямь пришлось буквально выживать в темной пустоте интеллектуального существования?

Да бросьте. Даже неглупый Онегин признал, что мать Татьяны "милая старушка". Да и неглупый Ленский прекрасно к ним относился, а родители Ленского, нисколько не замечая интеллектуальных отклонений у основной части семейства Лариных, даже хотели поженить своего сына на их дочери дочери, но, правда, младшей.

Тогда к чему же это высокомерие и презрение к якобы недостойному окружению Татьяны?

*

Но вернемся к ее чтению. Итак, наслушавшись сплетен о женихе и спустя вот уже несколько дней после встречи с Онегиным, Татьяна размечталась о свадьбе. Результатом этих мечтаний стало внезапно обнаруженное ею чувство к Онегину. Отныне в книгах Татьяна ищет и, разумеется, находит "свой тайный жар".

Как же она его находит? Очень просто. Она вычитывает "чужой восторг, чужую грусть" и попросту присваивает эти чувства себе ("себе присвоя"). То есть на самом деле она этих чувств не испытывает - ни восторга, ни грусти по поводу Онегина в ней нет ни на грамм. Хотя она уже и успела сообщить себе, что влюблена. Но что значит "влюблена" - она и понятия не имеет. Она попросту читает об этих чувствах, то есть получает информацию о них из автономного источника - что, дескать, должны быть вот такие чувства, что они должны вот так проявляться. И как только она про эти чувства вычитывает, так немедленно верит, что она тоже испытывает их.

Замещенная реальность настолько поглощает Татьяну, что она "в забвенье шепчет наизусть письмо для милого героя".

Татьяна в тишине лесов

Одна с опасной книгой бродит,

Она в ней ищет и находит

Свой тайный жар, свои мечты,

Плоды сердечной полноты,

Вздыхает и, себе присвоя

Чужой восторг, чужую грусть,

В забвенье шепчет наизусть

Письмо для милого героя...

Скоро она сама напишет Онегину точно такое же письмо. А поскольку исследователи обнаружили, что ее письмо ну очень повторяет, буквально цитирует роман Руссо "Юлия, или Новая Элоиза", и даже стилистические приемы из него (переход с "вы" на "ты"), то, возможно, именно этот роман Татьяна сейчас и читает. Вернее, перечитывает неизвестно в который раз - потому что "письмо для милого героя" из этого романа она "шепчет наизусть".

Именно это заученное ею письмо из романа она и выдаст за свое - и снова даже не заметит, что просто цитирует чужое.

Пребывая в замещенной реальности, она на какой-то странице даже начала воображать себя жертвой несуществующего тирана:

Татьяна, милая Татьяна!

С тобой теперь я слезы лью;

Ты в руки модного тирана

Уж отдала судьбу свою.

Погибнешь, милая; но прежде

Ты в ослепительной надежде

Блаженство темное зовешь...

Это ни в коем случае не печаль автора по действительной судьбе Татьяны - никакой погибели с ней до конца поэмы так и не случается, и даже отдав в руки Онегина свою судьбу, никакого тиранства с его стороны она не получила. Это обычное выражение авторской сопричастности к текущим мыслям своей героини, к ее отождествлению себя с какой-нибудь очередной Дельфиной и Клариссой. Потому что уж кто, как не Пушкин, знает в точности, что "тиран" всего-то и сделал что пришел и ушел, явно не собираясь эту ее жизнь брать в свои руки. И что этот "тиран" еще очень долго будет наотрез отказываться от нее. А когда отказываться перестанет, то и попадет в разряд жертвы.