Театр эпохи восьмидесятых. Память и надежда

Через год “Следствия гордости и обольщения” увидела и Москва. Ни петербургский, ни московский спектакль успеха не имели. Только самые дотошные летописцы русской сцены упомянули о них в своих дневниках. Чуть попозже (в 1805 году в Петербурге, в 1806 году в Москве) сыграли “Наталью, боярскую дочь”, “героическую драму в четырех действиях с хорами сочинение Сергея Николаевича Глинки, опять же “по повести Карамзина”. Сценическая судьба “Натальи, боярской дочери” тоже была незавидная.

Тем не менее “заимствование из повестей” Федорова и Глинки, вскоре бесследно затерявшиеся среди повседневного театрального репертуара, ознаменовали собой начало важного и сложного процесса. В инсценировках Карамзина молодая русская сцена впервые потянулась к молодой русской прозе…до робких опытов безвестного Федорова и безвестного Глинки никто и никогда вообще не пытался перенести на подмостки русского театра текст, написанный прозой».

Это верно по отношению к русской прозе. Но стоит добавить, что первые пьесы, шедшие на сцене театра царя Алексея Михайловича – «Артаксерксово действо» и «Иудифь», – есть сценическое изложение библейских книг; что в репертуаре театра царевны Натальи Алексеевны значатся «Комедия св. Екатерины», «Комедия Евдокии Мученицы» и другие, то есть инсценировки житий святых, принадлежавших митрополиту Димитрию Ростовскому, что «Комедия Варлаама и Иосифа», «Акт или действие о князе Петре Златых Ключей» – инсценировки переводных повестей, а «Акт о Каландре и Неонилде» и «Комедия об Индрике и Меленде» – инсценировки авантюрных романов.

О чем это говорит? О том, что инсценировки сопутствовали всем трем столетиям истории русского театра. А еще о том, что инсценируется то, что авторитетно в читательской среде. Когда читатель читал в основном священные тексты, то есть Библию и жития святых, на сцене они и инсценировались. Увлекся читатель западным светским романом – и увидел это на сцене. Когда вместе с Карамзиным русская повесть вышла на европейский уровень, она перешагнула рампу и оказалась на сцене.

В 1822 году Пушкин писал: «Чья проза лучшая в нашей литературе? Ответ: Карамзина. Это еще похвала не большая…» Вот почему и в 20-е годы XIX века театр, обращаясь к литературе, инсценировал не роман, а поэму. В первый же сезон в Малом театре идет «Фин» – волшебная комедия в стихах Александра Шаховского в трех частях с прологом, по поэме Пушкина «Руслан и Людмила», в 1826 году – «Керим Гирей, крымский хан», того же Шаховского по «Бахчисарайскому фонтану» того же Пушкина, позднее инсценируются «Цыганы» и даже баллада Жуковского «Людмила».

Но в 30-е годы в литературе начинает доминировать проза – это отмечают критики, такие, как Белинский, поэты («Лета к суровой прозе клонят») и даже такие читатели, как гоголевская Марья Антоновна, интересующаяся Брамбеусом[9] и читавшая «Юрия Милославского». И театр быстро реагирует на это изменение соотношения поэзии и прозы – Шаховской инсценирует знаменитого «Юрия Милославского» в 1831 году и «Рославлева» в 1832 году, ставятся «Вечера на хуторе близ Диканьки», проза Вельтмана и Марлинского, Бальзака и Гюго. Разумеется, это обстоятельство замечала и тогдашняя критика: «…драма “Юрий Милославский” есть новое доказательство, что роман переводить на сцену нельзя, ибо у них совсем разные условия»; «из романов и повестей хороших комедий и драм не делается»; «Творческая фантазия и самая природа положила резкое различие между действием эпическим и действием драматическим» – все эти цитаты из критических статей Сергея Аксакова 30-х годов XIX века.

Процесс этот коснулся не только России: вспомним спор диккенсовского Николаса Никльби[10] с «джентльменом-литератором» – переделывателем романа в драму.

Словом, инсценировки, временами соперничающие с драматургией, а подчас и вытесняющие, во всяком случае теснящие ее, возникают в истории русского театра почти двух столетий. И для того чтобы аргументы за и против не повторяли того, что говорилось 20, 50, а то и 150 лет назад, стоит задуматься о специфике каждой репертуарной ситуации, над тем, что привлекает театр в романе, а что в пьесе, где сильные и где уязвимые места обоих родов литературы. Именно романы и повести, связанные с военной и деревенской тематикой, чаще всего интересовали театры в 80-х годах прошлого столетия. Можно было бы сказать, что и военная, и деревенская проза (заранее прошу прощения у читателя за всю условность этих определений и прошу рассматривать их как рабочие определения, а не как термины) объединяются все той же магистральной темой «рубежной», «промежуточной» культуры – памяти, времени, выбора, ответственности, совести.

И все же тяга зрителя и читателя к осмыслению прошлого, к философии прошлого, к притчеобразности и мифологизации драматургия в то время была удовлетворена далеко не в полной мере.

Глава VI