Театр эпохи восьмидесятых. Память и надежда

И у греков акмэ – возраст человеческого расцвета – наступает к 40 годам, у народов, связанных с христианской традицией, возраст после 30-ти считается возрастом зрелости. Так вот, в драматургии в этот период мы знаем трех-четырех авторов моложе 40 лет, у которых поставлена одна-две пьесы. Между тем к 35-ти годам Булгаков написал «Дни Турбиных», Всеволод Иванов – «Бронепоезд 14–69», Маяковский – «Клопа», Катаев – «Квадратуру круга», Леонов – «Унтиловск», Олеша – «Заговор чувств», Вишневский – «Оптимистическую трагедию», Погодин – «Мой друг», «Темп», «Поэму о топоре», Афиногенов – все пьесы, кроме «Машеньки», Корнейчук – «Платон Кречет» и «Гибель эскадры», Арбузов – «Город на заре» и «Таню», Симонов – «Парень из нашего города» и «Русские люди», Друцэ – «Каса маре», Шатров – «6 июля» и «Большевики». К 35 годам написал все свои пьесы Александр Вампилов… А можно было бы добавить еще «Бориса Годунова» и «Маленькие трагедии», «Горе от ума» и «Маскарад», «Ревизора» и «Женитьбу», «Месяц в деревне» и «Смерть Пазухина», «Дядю Ваню» и «На дне», «Свои люди – сочтемся» и «Доходное место».

И в сценографии также ощущалась нехватка молодежи, ее зависимость от лидеров 60–70-х годов – Давида Боровского, Валерия Левенталя, Эдуарда Кочергина. А ведь в свое время Владимир Дмитриев, Петр Вильямс, Николай Акимов, Вадим Рындин к 35–40 годам сложились в самостоятельные и крупные художественные величины. Нехватка новых имен ощущалась и в театральной критике.

В номерах журналов конца 70-х – начала 80-х годов, дающих краткие биографические данные, таких как «Дружба народов» и «Вопросы литературы», имен, родившихся в 40-х годах, а тем более в 50-х, почти нет.

В драматургии, как, впрочем, в поэзии и в прозе, в сценографии, в режиссуре, в театроведении и филологии, образовалось то, что специалисты называют демографической ямой, а то, что яма эта пришлась на поколение тех, кто родился (или должен был родиться) в 1941–1945 годах, комментариев не требует…

Вот почему так много ожиданий связано с появившимся тогда новыми именами: Владимиром Арро, Ниной Павловой, Людмилой Петрушевской, Александром Галиным, Семёном Злотниковым, Сергеем Коковкиным, Александром Ремезом, Алексеем Казанцевым, Владимиром Малягиным, Алексеем Дударевым, теми, что заявили о себе первыми пьесами в порубежный промежуток 70–80-х годов. Все они доказали свою неслучайность в драматургии и театре, обнаружили свое видение мира, познакомили театр с новыми героями, новыми проблемами, новыми бытом и средой, новым языком. Да, их пьесы, первые драматические опыты казались тогда «странными» и далекими от совершенства, однако важным было то, что все указанные лица уже состоялись как авторы, и это – один из главных итогов на промежуточном финише.

Современникам и даже участникам процесса развития искусства свойственно и преувеличивать, и преуменьшать его издержки и достижения. Вот как в конце XIX века оценивал прозу 90-летней давности один корреспондент известного литератора, издателя, главного редактора известной санкт-петербургской газеты «Новое время» Суворина: «Скажите по совести, кто из моих сверстников, то есть людей в возрасте 30–45 лет, дал миру хотя одну каплю алкоголя? Разве Короленко, Надсон и все нынешние драматурги не лимонад?.. У нас нет “чего-то”, это справедливо, и это значит, что поднимите подол нашей музе, и Вы увидите там плоское место. Вспомните, что писатели, которых мы называем вечными или просто хорошими и которые пьянят нас, имеют один общий и весьма важный признак: они куда-то идут и Вас зовут туда же, и Вы чувствуете не умом, а всем существом, что у них есть какая-то цель… Лучшие из них реальны и пишут жизнь такою, какая она есть, но оттого, что каждая строчка пропитана, как соком, сознанием цели. Вы, кроме жизни, какая есть, чувствуете еще ту жизнь, какая должна быть, и это пленяет Вас. А мы? Мы! Мы пишем жизнь такою, какая она есть, а дальше – ни тпрру, ни ну… Не знаю, что будет с нами через 10–20 лет… но пока было бы опрометчиво ожидать от нас чего-нибудь действительно путного, независимо оттого, талантливы мы или нет».

Трудно оспорить подобные суждения, но стоит вспомнить, что они принадлежат Чехову, – и сразу написанное воспринимается в другом контексте. А если учесть, что вслед за Чеховым пришли Горький, Бунин и Куприн, – меняется и перспектива: ведь действительно, «через 10–20 лет», то есть в начале XX века, русская культура дала невиданные плоды, причем усилиями поколения, получившего столь жестокую оценку Чехова. (И самооценку тоже: «я умен по крайней мере настолько, чтобы не скрывать своей пустоты чужими лоскутьями вроде идей 60-х годов и т. п.»).

Глава VII