Театр эпохи восьмидесятых. Память и надежда

Абсолютный чемпион по популярности – Эмиль Брагинский, за четыре года четыре его пьесы (в том числе и в содружестве с Рязановым) прошли на московской сцене. В трех театрах шел Семён Злотников (а «неохваченный» театр Миниатюр – четвертый) и Владимир Арро. Арро зато установил другой рекорд – три премьеры за сезон. Значит, драматургов, стабильно обеспечивающих театр пьесами (или театров, постоянных в приверженности к тем или иным драматургам), у нас было наперечет. Явно не хватало имен Иона Друцэ, Михаила Рощина, Леонида Зорина, Эдварда Радзинского. Зато как никогда появилось много дебютантов, чьи пьесы до 1980 года никогда не шли на московской сцене: Нина Павлова, Нина Семенова, Алексей Дударев, Владимир Арро, Владимир Гуркин, Семён Злотников, Людмила Петрушевская, Василий Ливанов, Лали Росеба, Борис Рабкин, Сергей Коковкин, Александр Розанов, Матс Траат, Олег Перекалин, Юрий Макаров, Виктория Токарева, Валерия Врублевская, Андрей Смирнов, Владимир Губарев, Юрий Карасёв, Аркадий Ваксберг, Зот Тоболкин, Валентина Крымко. Эти два десятка имен плюс те, кто дебютировал в конце семидесятых (Алла Соколова, Владимир Малягин, Алексей Казанцев, Михаил Варфоломеев, Александр Галин, Виктор Мережко) и создали пресловутую «новую волну». Но сколько из них были них молоды по паспорту, а не по дате премьеры?

Может быть, оттого, что очень новые оказались не очень молодыми, страшно ощущалось отсутствие молодого героя на сцене. Отсюда и некоторая задержка в росте молодых актеров – нечего играть, не в чем проявиться. Не появись вовремя «В поисках радости» и «Два цвета», бог весть, как сложилась бы судьба Олега Табакова и Игоря Кваши. Александра Лазарева «вывела в свет» «Иркутская история», Ольгу Яковлеву – «104 страницы про любовь».

Актеры становились лидерами своего поколения, потому что получали роли, в которых это поколение могло говорить о своих болях и радостях.

В большинстве пьес 80-х годов в центре внимания драматургов были старшее и среднее поколение. Смотр среднего поколения – вот что такое «Сад», «Восточная трибуна», да и «Наедине со всеми», да и «Не был, не состоял, не участвовал», да и «Премьера» при всей их разнице. Почти во всех пьесах молодежь оказывается на втором или третьем плане (исключением стали «Чинарский манифест», «Команда», «Вагончик»). Живучесть пьесы Михаила Рощина «Валентин и Валентина», отпраздновавшей в сезоне 1983–1984 годов 600-й спектакль[20], и вампиловского «Прощания в июне» объясняется не только достоинствами драматургии и театров, а еще и тем, что ничего драматургия сегодняшняя не сказала об их сверстниках. Евгений Киндинов и Константин Райкин, Анастасия Вертинская и Ирина Акулова не могли рассказать о том, как и чем живет молодежь в 1984 году. Мы думали о молодежи по Рощину и Вампилову в категориях довольно далекого прошлого. А ведь даже отрезок в три-четыре года тогда играл огромную роль, молодежь становилась иной, не лучше и не хуже, но другой. И про нее театр ни слова не сказал[21].

И Чешков с Лагутиным жили в театре больше 10 лет, и Потапов с Кэлином Абабием почти столько же лет, да ведь Фарятьев почти столько же. Ни рабочий, ни инженер; ни горожанин, ни сельчанин; ни практик, ни мечтатель, ни, кстати, философ и (Сократ и Сенека Радзинского) не нашли себе преемников в драматургии 80-х. Она нарисовала групповой портрет «промежуточного» поколения; людей не очень добрых, но и не так чтоб очень злых, все знающих про принципы, но далеко не все принципы соблюдающих, не безнадежных дураков, но и не подлинно умных, читающих, но неначитанных, женатых не меньше и не больше двух раз, имеющих не меньше, но и не больше одного ребенка, о родителях заботящихся, но не любящих, детей обеспечивающих, но не любящих, жен не бросающих, но не любящих, работу выполняющих, но не любящих, воровство осуждающих, но спекуляцию поощряющих, зарабатывающих мало, подрабатывающих немало, ни во что не верящих, но суеверных, мечтающих, чтоб общего стало не меньше, а своего побольше. Не буду оспаривать верность этой картины, хотя сказать, подобно горьковскому Луке, что не вся Земля в этом околотке уместилась, «осталось маленько и опричь его», считаю возможным.

Да ведь и эти-то персонажи, они же воспитывались в 60-х, а созревали в 70-х. Где же тогда на сцене были 80-е? На московской сцене можно было увидеть людей, боящихся будущего, стесняющихся настоящего и вглядывающихся в прошлое, близкое и отдаленное. А в жизни мы ежедневно встречались с людьми, ценящими это прошлое, живущими глубокой духовной повседневной жизнью и без страха, но с верой и надеждой думающими о будущем. Увидеть их, запечатленных словом драматурга и делом театра, было художественной задачей того времени.