Театр эпохи восьмидесятых. Память и надежда

Вообще говоря, «выход в свет» этих спектаклей, а к ним можно было бы добавить и «Серсо» Виктора Славкина в Театре на Таганке, можно было бы определить как «доигрывание отложенных партий». И потому, что иные из них год-два ждали начала репетиций, да года три-четыре репетировались, и потому, что они отразили социальные проблемы конца 70-х годов.

Личная жизнь, да еще неудачная, не сложившаяся или разрушаемая, показанная под углом зрения женской обиды, – вот о чем говорил тогда театр. В театральной жизни столицы произошло событие столь же непростое, сколь и долгожданное: Театр им. Ленинского комсомола поставил пьесу Людмилы Петрушевской «Три девушки в голубом».

Зрителю в 1985 году предлагалось воспринять как происходящий в середине 80-х сюжет, отражающий жизненные коллизии конца 70-х годов. Казалось бы, всего пять – десять лет, на больших часах Истории стрелка сделала чуть заметное движение, но одновременно с разрешением играть спектакль, запрещенный в 1982 году, произошла «смена караула» на Мавзолее, и Черненко сменил Горбачев буквально в дни премьеры «Трех девушек».

Имя Людмилы Петрушевской на устах людей, причастных театру в течение многих лет. Какие бы определения ни давали критики драматургии тех лет – «поствампиловская драматургия», «новая волна» либо какое другое, – стоило под словесное определение подставить конкретные имена, как Петрушевская неизменно занимала одно из первых мест в любом перечне. Между тем большого театрального успеха она доселе не знала: немногочисленные удачи бывали связаны с обращениями к ее пьесам различных театральных студий, но отнюдь не профессиональных театров. Одна за другой ставятся пьесы сверстников Петрушевской, с большим или меньшим успехом, а один из лидеров поколения находится в стороне от театрального процесса. Обращение к пьесе «Три девушки в голубом» одного из самых популярных театров было принципиально важно для налаживания судьбы этого драматурга.

С другой стороны, спектакль чрезвычайно важен для понимания творческой личности Марка Захарова во всем объеме. В середине 80-х годов Захаров был в расцвете сил, в возрасте, когда Немирович-Данченко репетировал «Братьев Карамазовых», Мейерхольд – «Ревизора», а Товстоногов – «Мещан», в возрасте, когда большой художник во всеоружии опыта ставит себе новые, разнообразные и максимальные задачи. Приступая к репетициям «Трех девушек в голубом» параллельно с «Юноной и Авось», Захаров как бы раскрыл перед нами разные, почти взаимоисключающие стороны своего дарования. Поэтический спектакль, исключающий быт, и спектакль, насквозь бытом пронизанный; красивая поэтическая легенда и неприглядная житейская проза; условность сценического языка и конкретность жизни на сцене; три солиста в окружении хора и ансамблевый спектакль, где сольная партия есть у каждой эпизодической роли; каскад постановочных эффектов и тихий, медлительный спектакль, изображающий течение жизни, – можно было бы до бесконечности перечислять принципиальные отличия эстетики и поэтики обоих спектаклей, принадлежащих не разным периодам творчества режиссера, но одному! Это обстоятельство стало свидетельством как разнообразия возможностей Марка Захарова, так и показателем переходности времени, когда они зарождались, временем завершения и зарождения разнонаправленных тенденций. Чуткий к изменениям в духовном климате, Захаров писал тогда о том, что театр постановочного эффекта уступает дорогу театру, основой которого является «жизнь человеческого духа» на сцене, – в устах Захарова признание весьма знаменательное. Так вот, «„Юнона” и “Авось”» был и остается спектаклем, демонстрирующим изумительный набор постановочных эффектов, – высшая точка целого направления в театре. «Три девушки в голубом» стали преддверием нового этапа в истории театра, первым вестником которого был такой спектакль, как «Взрослая дочь молодого человека» в постановке Анатолия Васильева.