Театральные подмостки (СИ)

В этот момент в кабинет вошла Алевтина Аркадьевна. Вся такая гордая и счастливая, с огромным животом, в котором, как помнится, не меньше тройни. Во всём её облике так и сквозила уверенность и даже некая снисходительность -- по всей видимости, она благополучно подмяла под каблук профессора, теперь уже мужа.

Она торжественно объявила, что пришёл отец Ювеналий.

В "Ящике Пандоры" тоже есть этот молодой батюшка, которому нет и тридцати. Его играет Игорь Семиренко.

Ламиревский радостно вскочил и восторженно закричал:

-- Зови, лапонька! Веди скорей, зайчонок! Вот так кстати! Вам тоже будет очень полезно присутствовать, Алексей Николаевич.

Ламиревский и батюшка тепло поприветствовали друг друга трёхкратным поцелуем по христианскому обычаю. Меридов тоже поздоровался и сел в сторонке. Алевтина Аркадьевна осталась в кабинете.

-- Рад вас видеть, владыка, -- светился Ламиревский. -- Не знаю даже, как благодарить за оказанную честь. У меня к вам весьма серьёзное дело. Весьма! Думаю, только вы можете пролить свет на одно загадочное явление.

-- Отчего ж не пролить. Любая тайна жизни, она духовную суть содержит.

-- Вот и я о том же. Ждал вас, как Бога.

-- А я так и так хотел зайти. Очень уж вы реалистично мертвеца сыграли. Вот и захотелось мне проверить, за здоровье справиться...

-- Всё шутите, батюшка. Сами знаете, как трудно умереть на подмостках мироздания, практически невозможно.

-- Да, у Бога все живые, -- пустился в размышления отец Ювеналий. -- Никак эту смерть не ухватишь, хоть ты как карауль. Душа вообще к смерти не приспособлена. У неё сердце не выдерживает, даже если какую-то козявку жизни лишают, что и говорить. А посему у неё так зрение устроено, что оно всякое такое игнорирует. Смерть, Дмитрий Ильич, -- это когда живое существо больше увидеть невозможно, а это уж совсем нелепица. А я вот вас сейчас очень даже хорошо вижу. Хотя со смертью, с ейной лукавой личиной мне привычно... Смотришь на чьи-то трупы и могилы и думаешь: ну что за маскарад? Чушь, несуразность полная! Бывало, отпеваешь лежащего в гробу, якобы усопшего, и думаешь себе: эх, хорошо мертвеца играет! Убедительно! Так и хочется похвалить: верю, верю...

Ламиревский с батюшкой сели в кресла напротив друг друга, и профессор разволновался...

-- Я вот о чём вас, владыка, хотел спросить... -- чуть помявшись, начал он. -- Даже не знаю, как сформулировать... вот вы только что о смерти в шутливом тоне говорили... а бывает ли такое, что человек ещё не родился, а уже и умер?

Батюшка с удивлением вскинул брови.

-- Что это вы такое сказали, никак в толк не возьму?

Ламиревский ещё сильней разволновался, словно юноша на экзамене.

-- Прошу прощения, запряг лошадь впереди телеги. Разумеется, вначале я должен пояснить кое-какие моменты. Так впоследствии будет понятнее. Дело в том, что я совершил величайшее открытие, изобрёл нечто совершенно удивительное и уникальное... -- он вдруг осёкся, поймав насмешливый взгляд батюшки. -- Извините, я хотел сказать, что создал прибор, который может определить, есть ли у души тело или оно как таковое отсутствует. С вашего позволения, вот этот прибор.

Профессор дрожащими руками извлёк из коробочки, лежащей на столе, ту самую бутафорскую конструкцию, которую в нашем театре изготовил электрик и осветитель Петрович. В муляж из пластмассы и пластика он встроил планшет, светящиеся диоды, кнопочки и разную электрическую мишуру.

Батюшка к прибору даже не прикоснулся, улыбнулся в жидкую бороденку и сказал:

-- Чтоб суть души видеть, и духовного зрения достаточно. Уже догадываюсь, чего вы этим прибором разглядеть смогли...

Ламиревский стал сбивчиво рассказывать, как он испытывал свой прибор на тысячах душах от мала до велика, размахивая им направо и налево, и, собственно, ничего удивительного не обнаружил. Все души были благополучно связаны со своими телами теми или иными узами. А если по причине смерти узы были разорваны, то всё равно сохранялась некая таинственная связь с информационным кладезем прошлого. И прибор это благополучно фиксировал.

-- Но недавно мне посчастливилось побывать на поминках актёра Ивана Бешанина, -- напустив на себя таинственности, говорил Ламиревский. -- Справляли сорок дней. Я не мог не отдать последний долг этому человеку, всё-таки для меня он не чужой. Он играл со мной на этой сцене моего несостоявшегося зятя Андрея Звенигородского. Актёр -- так себе, но почил, как вы говорите, в младых летах, а это, вы же понимаете, удручает, наводит на грустные мысли и сплачивает всех нас вокруг общего горя. К тому же этот образ был дорог моей дочери Юленьке.

Отец Ювеналий внимательно слушал и лишь изредка по-доброму улыбался.