Театральные подмостки (СИ)

После сороковин из декораций осталось только белое фортепьяно. Проходя мимо него, я вдруг увидел возле ножки что-то блестящее. Это оказались фианитовые серёжки Леры. Наверное, они упали, когда гриф нёс её голову. Я долго их разглядывал, пытаясь понять скрытый смысл находки, а потом положил в карман -- в надежде передать их своей вдовушке при первом удобном случае. Ну, когда у неё новая голова отрастёт, и уши снова появятся. Конечно, в случае, если она новую голову оставит, а не ту, с крыльями. Придётся Лере, само собой, мочки заново проколоть, процедура не из приятных, зато опять будет восхитительна на радость Шмыганюку и на зависть окружающим.

Явление 15

Ларчик Пандоры

В полном одиночестве пребывал, наверное, дня два. Видимо, мне нужно было хорошенько обдумать пережитое накануне, разложить всё по полочкам. Думы на меня и впрямь давили до помрачения, но я, снедаемый угрызениями совести, отмахивался от них, чувствуя, что уже не способен трезво и объективно мыслить. В конце концов даже немного захандрил. И когда на своём привычном кресле в первом ряду увидел знакомые вензеля -- свою фамилию, немало обрадовался.

И только я чуть забылся, как сразу сквозь дремоту услышал шум вокруг. Я открыл глаза и увидел рядом с собой Ольгу Резунову и Николая Сергеевича. Вокруг сидели актёры нашего театра, и зрители мне многие показались знакомыми. Как ни странно, всё было почти так же, как и в тот раз, когда мы все вместе смотрели мою сценическую свадьбу с Лерой. Ну, когда она мне голову отломила.

Как и тогда, Ольга мило улыбнулась и спросила:

-- Ваня, у тебя программки нет? Не знаешь, какой спектакль?

-- Не иначе премьера, -- подмигнул Николай Сергеевич. -- Набилось, как сельдей в бочке.

-- Я тоже так думаю, -- с придыханием всхлипнула Ольга. -- Опять это волнение... Всё никак не привыкну. За себя меньше волнуюсь.

Я с тоской смотрел на бордовый бархат занавеса, и смутное нехорошее предчувствие наползало на меня.

-- Что за спектакль на этот раз?

-- Сам должен знать... -- сказал Николай Сергеевич. -- По слухам, идейное что-то... с нравственной подоплёкой...

-- А мне по секрету сказали, непременно про любовь будет, -- брякнула Ольга.

Тут занавес потащило вверх, и перед глазами предстали декорации "Ящика Пандоры" -- кабинет профессора Ламиревского со всем обзаведеньем.

Ольга толкнула меня в бок и разочарованно сказала:

-- Ой, а я знаю этот спектакль. Так себе... "Ларчик Пандоры" называется...

-- Ларчик? Многообещающее название... Лица какие знакомые... И кто постановщик?

-- Да... один какой-то... Ты его не знаешь... Потерпи, на поклон обязательно выйдет.

Спектакль оказался какой-то чересчур тугой для моего понимания -- сплошная смысловая нагрузка, приправленная заумными диалогами. Ещё мудрёнее "Ящика Пандоры". Но, может быть, вы лучше меня разберётесь? Поэтому опишу сей театральный опус подробнее.

Начался спектакль с трогательного разговора профессора Ламиревского с дочерью Юлей. Как и на моих сороковинах, Юля изменилась до неузнаваемости. В нашем "Ящике Пандоры" она ветреная и легкомысленная барышня, на которой природа решила отдохнуть, устав и вымотав нервы на гениальном папаше, а теперь на неё без слёз смотреть невозможно. Потухшая вся такая, сумрачная и неулыбчивая, тихая и пугливая, движения робкие и вялые, словно Юле и жить-то не хочется, будто тянет она тугую лямку жизни через силу и непонятно зачем, а в глазах её, кажется, навеки поселились неизбывная тоска и страх. Она сидела на диване, обхватив себя руками крест-накрест, словно сильно мёрзла, и бессмысленными глазами смотрела на белу стену.

Ламиревский присел рядом, обнял дочь за плечи.

-- Не казни себя, дочка, -- со вздохом сказал он. -- И меня не мучай. Ну, не знаю я, куда твой Андрей пропал. И никто не знает. Он ведь убийца. Алевтину Аркадьевну и мужа твоего Алексея Николаевича убил. В моей смерти повинен. И что самое страшное, ещё и покончил с собой. Как ни смотри, сам виноват. Думай не думай, а ничем мы ему не поможем.

Мне сразу подумалось: какое может быть посмертное наказание для вымышленного персонажа? Драматург Валентин Рингер не описывал рождение Звенигородского, Меридова и Алевтины Аркадьевны, их детские и юношеские годы. В пьесе они зрелые сценические единицы, и живут себе на коротеньком временном отрезке. Поэтому как же будет Андрей Звенигородский проживать заново жизни Меридова, Алевтины Аркадьевны и свою собственную? Чушь какая-то!

-- Это ты во всём виноват, папа! -- с обидой говорила Юля. -- Зачем ты меня с толку сбил? Ну, не было у Андрюши души, ну и что? Я же его не за душу полюбила. Мне у него совсем другое нравилось... А теперь выяснилось, я узнавала, у Андрюши всё-таки есть душа, у него особенная душа. Это всё твой прибор дурацкий. Он только обычные души видит, а уникальные... избранных... их никак не определяет.