Театральные подмостки (СИ)

Я очень хотел увидеть Ксению, но Бересклет совсем не смотрел в её сторону, зато почему-то часто любовался на этого уголовника, как будто чего-то ждал от него. Он прямо тянулся со своей указкой в ту сторону, но всегда, вместо того чтобы пырнуть, с неким лукавством проносил мимо.

Вместе с уголовниками за одним столом сидели судьи и прокуроры. Признаюсь, в глаза сразу бросилась (хитер же Бересклет!) одна судья -- толстенькая женщина с нарисованными бровями и в роговых очках, в которых щерились хитрые хищные глаза. Её короткие прилизанные волосы, окрашенные в вишнёвый цвет, казались париком. Судья постоянно вытирала пухлые губы своим засаленным белым судейским жабо и мучилась отрыжкой. Я узнал эту женщину, хотя в этот раз она предстала совсем другой, да простят меня женщины, более безобразной, что ли. Ну, в самом деле, прямо оторопь пробирает, на неё глядючи. Это была Альбина. Кстати сказать, на этих торгах я видел мельком Нелю и Гелю, Катерину, с какими-то неизвестными мне ухажёрами, а вот Жанна была рядом с Графином.

Альбина меня потрясла и озадачила, как будто я прикоснулся к странной и страшной тайне. Тут же и мыслишка в голову забралась: мол, неспроста судья среди уголовников и, несомненно, между ними некая связь. Но какова её роль? Её предназначение выкосить весь этот преступный сорняк, как и полагается судье, или это сплочённая когорта, которая функционирует в одной упряжке?

Размышляя в таком духе, я вдруг очутился в образе этой судьи, загадочной и одновременно знакомой мне Альбины, и стал смотреть на происходящее её глазами. Напротив меня сидел тот самый омерзительный уголовник низенького роста, но, как ни странно, я не испытал никакого отвращения. Неожиданно я понял, что оцениваю людей совершенно по-иному, чем при жизни. Главным для меня стали не какие-то моральные или нравственные качества, а то, хочу ли я прожить жизнь этого человека или нет. Вы скажите, что и в жизни так же. Но при жизни люди (за редким исключением) не мечтают посидеть в тюрьме, заболеть какой-нибудь страшной болезнью, стать инвалидом, пройти через муки и лишения. А здесь, в тустороннем мире, получается, всякая жизнь интересна, особенно со сломанным сознанием. Ведь всегда хочется понять, в чём поломка. Я чувствовал, что не питаю к этим преступникам какую бы то ни было неприязнь, а стал разглядывать каждого с любопытством. Вдруг вспомнил, что я актёр, и просто поразился, насколько каждый представляет собой некий законченный, уникальный образ. Как будто специально для меня, лицедея, подобрали столь разнообразные и колоритные типажи. Мне даже показалось, что я осознал себя той самой пресловутой душой, которой тщетно пытался стать всё прошедшее время. Моё сознание с лёгкостью порхало над "щедрым" столом преступников, и я оказывался то уголовником, то продажным прокурором или судьёй, то предателем с мелочной душонкой, то убийцей, и "упивался", и захлёбывался пороками. И при этом думал: "Какие несчастные и ущербные люди! При всём их показушном друг перед другом великолепии как же ничтожна и жалка их жизнь!"

Для актёров всегда есть опасность -- в психушку загреметь. Перевоплощаешься иной раз старательно, втискиваешь себя в образ, продумывая до тонкостей всякую мелочишку, живёшь так и день и ночь, привыкая и подбивая себя со всех сторон, а потом оказывается, что и не помнишь себя настоящего-то. Влезешь в шкуру какого-нибудь мерзавца... и удивляешься, как она впору подогнана, не жмёт, не болтается. И вот пока ты радуешься, распираемый гордостью за собственный несомненный талант, эта шкура тихой сапой прирастает, да так крепко, что потом приходится с мясом отдирать. С хорошими характерами куда спокойнее и проще, они в массе своей безликие -- сами отваливаются.

Вот и сейчас по наивности душевной я угодил в западню... Жадно цепляя характеры гадких людей, я, конечно, что-то получил для актёрства, поднаторел, так сказать, в понимании тёмной человеческой природы, но и мерзости наглотался всякой. За столом творилось чёрт-те что! Кричат, ругаются, перебивая друг дружку, ни одна реплика без крепких слов не обходится. А какие я слышал мысли! Как бы сказал Гоголь: что за чудо, а не мысли!.. Фу ты, пропасть, какие мысли! Вот-вот, просто страшно пересказывать. И вся эта липкая, едкая и вонючая грязь обволакивала меня, и я чувствовал, что сознание моё всё более меркнет, и я всё больше теряю связь с происходящим. Даже малость запаниковал.

Видимо, любой интерес ко всякой человеческой инфернальности не проходит для души бесследно. Теряет она что-то хорошее своё, а то и беззащитной становится, и цепляется к ней какая ни попадя душевная зараза.