Товарищество на вере. Памяти Инны Натановны Соловьевой

От «понедельника» к «понедельнику» возрастает желание актеров говорить о современном искусстве и о том, какое место тут может занять новый Художественный театр. И опять видно, как глубоко разнится настроение двух основателей.

Станиславскому новое искусство кажется кривляньем, шарлатанством, потерей духовных ориентиров. С откровенностью, которую редко встретишь в позднейших документах мхатовской истории, К. С. излагает свое, как тогда бы сказали, глубоко реакционное кредо: «Искусство – это прежде всего „я“. Это борьба ярких индивидуальностей. Поэтому К. С. никогда не поверит в обширное коллективное творчество. И не только актер, но и режиссер прежде всего хочет проявить в творчестве свое внутреннее „я“. Он прежде всего проявляет свое. Поэтому он должен иметь власть или заставлять, или увлекать. Только тогда творчество ему будет интересно. Сейчас о театре будущего говорят все. О театре, который соединит в себе искусство многих творцов. И больше всего об этом думает и говорит правительство. И эти комбинации запутали все – они заставили позабыть о театре в истинном виде. <…> Мы знаем, где толпа, там нет возможности проявить свою индивидуальность, там нет горячности, там все стремятся поскорее улизнуть».

Поверх косноязычных актерских голосов, заходящихся в спорах, звучит твердый и внятный голос Немировича. Он спорит с К. С., иногда заочно (с какого-то момента Станиславский вынужден пропускать «понедельники» – готовится срочно выпускать «Балладину» в Первой студии). Н.‑Д. убежден, что новая жизнь даст пафос новому искусству, что эта жизнь «расширила сердце для больших впечатлений, притупила слезливую сентиментальность».

К. С., напротив, видит, что повсюду «развились так называемые „халтуры“ и актерский рынок наводнился такой гнилью, таким сором, что становится страшно за истинное направление актерского творчества». Н.‑Д. смотрит в будущее с надеждой. Он, возражая отсутствующему Станиславскому, «призывает к большой осторожности в критике новых форм»: «Я боюсь, говорит Вл. Ив., что мы можем очутиться в положении Малого театра, который возникновению Художественного театра не придавал никакого значения, заявлял, что это только мода, и проглядел то новое, что было в нем. Нельзя только критиковать и говорить „Э!.. это шарлатанство“. Не всегда это верно. Если в этом шарлатанстве хорошенько разобраться и соскоблить ненужную, нарочную вычурность, то в глубине может оказаться самое настоящее. И в Художественном театре было сначала шарлатанство. Да, шарлатанство. Но в этом шарлатанстве было что-то свое, новое, обаятельное, что влекло к нему».

И далее финальный аккорд, предвещающий будущую эволюцию Художественного театра, встраивающегося в новую реальность: «Старики всегда говорят, что их время было лучше, что солнце иначе светило, что птицы пели звончее. А между тем жизнь неустанно идет вперед, и я считаю, говорит Вл. Ив., что сегодняшний день лучше вчерашнего, а „завтра“ еще лучше, чем „сегодня“. И нам очень нужно думать и быть внимательными к новому, чтобы мы не оказались в архиве».

Записано двенадцать «понедельников». Их было гораздо больше. В последний раз собрались 26 мая – в конце сезона. Скоротать распад не удалось, напротив, именно летом 1919 года театр поджидала настоящая беда: отъезд Качаловской группы. Многие участники «понедельников» оказались сначала за пределами Москвы, а потом и за пределами России. «Понедельники» продолжались, но природа их стала меняться. Стали приглашать лекторов, того же А. В. Луначарского, который должен был объяснить артистам существо «переживаемого момента». Внутритеатральные посиделки, возникшие из глубинной потребности понять, что происходит с театром и страной, стали превращаться в обязательное идеологическое мероприятие.