Товарищество на вере. Памяти Инны Натановны Соловьевой

Гораздо позднее, не в условиях «военного коммунизма», а в условиях «развитого социализма» в каждом театре омхаченной страны в обязательном порядке проводились семинары по марксистско-ленинской эстетике. И я сподобился поучаствовать в просвещении актерских масс, сначала в Центральном театре Советской Армии, а потом и во МХАТе СССР им. Горького. Пытался подменить официальную цель семинаров чем-то вполне человеческим, в основном из истории русского театра. Тогда мне казалось, что в этой игре с режимом можно сохранить лицо. На видных местах в БРЗ (так называли Большой репетиционный зал в театре на Тверском бульваре) сидели замечательные слушатели – Иннокентий Смоктуновский, Олег Ефремов, Андрей Попов, Марк Прудкин. Заглядывал иногда Олег Табаков. Почти всегда, по должности, украшала собрание Ангелина Степанова (она была секретарем парткома). Обязательные учения проходили раз в месяц, по четвергам, и не припомню случая, чтобы формальные занятия не заканчивались разговором о том, как живет Художественный театр и что же нам с этим театром делать. В Гражданскую войну коротали распад, в брежневские времена – застой. В нашем случае, правда, самописцы уже не работали, никто «четверги» не протоколировал, так что архиву нечем поживиться. От всех тех «учений» остался в памяти рассказ шутника из Большого драматического театра про старого артиста дореволюционной закалки, который написал заявление на имя Г. А. Товстоногова: «В связи с приближающейся смертью прошу освободить меня от занятий по марксизму-ленинизму».

Это уже фарсовый финал многоактной исторической пьесы под названием «Советская цивилизация». Исходное событие этой пьесы разворачивалось совсем в ином жанре.

Художественный театр. Творческие понедельники и другие документы (1916–1919). М.: изд-во МХТ, 2006

«Нас уполномочила совесть»

Кажется, впервые дневники Владимира Саппака, которые он вел на самой заре «Современника», от весны до осени 1956 года, упомянула Наталья Крымова в очерке «Добрый человек с Пятницкой улицы». Этот очерк вошел в книгу «Имена», работа вышла в самом начале 70‑х и была посвящена «шестидесятникам», то есть героям только что отшумевшей эпохи. 60‑е ушли с исторической сцены совсем не мирно. Они были сметены ударной волной, образовавшейся вслед за разгромом Пражской весны. Н. Крымова презентовала своих любимых героев уже «после цунами», как бы с другого берега. Перелом времени обозначен не был, но легко прочитывался: август 1968-го, танки в Праге. Поражение «социализма с человеческим лицом» отозвалось по всему пространству послесталинской культуры. Удар наносился по разным целям, но прежде всего по тому хрупкому тонкому слою людей, который возник, зашевелился, начал дышать и думать в оттепельной России. Одним из таких, если хотите, образцово положительных представителей того советского поколения и был В. Саппак. Думаю, совсем не случайно портрет «доброго человека с Пятницкой улицы» завершал книгу Н. Крымовой (тоже вполне знаковой, принципиальной работы тех лет).

В. Саппак ушел из жизни рано, в самом начале 60‑х, ему едва сравнялось сорок. Его дневники зафиксировали «внутриутробный» период в жизни «Современника». Н. Крымова дневники своего товарища ввела в оборот, щедро процитировала, но они так и остались в семейном архиве давней подруги Инны Веры Шитовой. То, что научно-исследовательский сектор Школы-студии МХАТ сейчас решил превратить несколько тонких тетрадочек в книгу, объясняется не просто приязнью ректора Школы-студии МХАТ к театру «Современник» или не менее глубокой приязнью к Олегу Ефремову и людям его круга. Прочитав записки (предоставленные Инной Соловьевой), я понял, что их надо немедленно опубликовать. Это важный эмоционально насыщенный информативный документ времени (да еще какого времени). Не знаю, вспоминал ли Владимир Саппак строки о «всеблагих», которые «в минуты роковые» призывают в собеседники обычных людей, допускают их в свой «совет». В публикуемой книге строк Тютчева нет, но то, что В. Саппак быстро сообразил, куда его «пригласили», сомнений не вызывает. Оказавшись в компании Ефремова, Эфроса, Володина, Розова, Львова-Анохина, Виленкина, всех тех, кто начинал тогда первый свободный театр после Сталина, Саппак не оробел. Напротив, почувствовал себя нужным в этой, казалось бы, вполне второстепенной роли слушателя, советчика и домашнего летописца. В беглых записях чувствуется восторг человека, попавшего в нужное место в нужное время. Он мог бы с гордостью подтвердить: «из чаши их бессмертье пил». И ведь действительно пил!