Товарищество на вере. Памяти Инны Натановны Соловьевой

Теперь несколько слов о «творческих понедельниках», итожащих сборник. Я уже успел назвать их разговорами во время чумы, хотя по жанру мирного времени это были бы типичные актерские посиделки. В условиях Гражданской войны посиделки стали способом «скоротать распад». Первый «понедельник» пришелся на старый Новый год – 13 января 1919‑го. Присутствовали 36 человек, Немирович произнес несколько вступительных слов, приоткрывающих терапевтический характер мероприятия: «Давно уже в Художественном театре чувствовалось, что не достает таких собраний, где бы актеры могли делиться друг с другом и обсуждать волнующие их темы. <…> Владимир Иванович приветствует этот первый понедельник и выражает надежду, что, б. м., эти понедельники окажут помощь тем, кто тоскует и неудовлетворен, и осушит слезы, вызванные тяжелой атмосферой жизни, создавшейся в Театре».

Воспитанница Первой студии Е. Г. Сухачева, письмо которой явилось поводом к этим собраниям, в экзальтированном тоне, с надрывом, но довольно точно передает ситуацию растерявшегося и расколотого Художественного театра. «Искусство гибнет, да, да… Это гибнет поруганная, оплеванная, утонувшая в крови человеческая душа. Сейчас люди гонят ее от себя. И никто, никто о ней не вспомнил, никто не заметил, как она ушла. И кто же, кто же, как не мы, мы, которые называем себя служителями ее, должны бить в набат и напрячь все силы, чтобы вернуть ее обратно в мир. Да, вернуть ее можем мы, но не мы – теперешние, жалкие, трусливые, забитые, а мы – новые, молодые, смелые, гордые и чистые. <…> А вы, вы, наши старшие, вы тоже закрыли свои души и в лучшем случае вы равнодушны к нам».

Хочу напомнить, что эти старшие, включая обоих основателей театра, присутствуют на этом первом понедельнике. Ведь Сухачева формулирует то, что, кажется, никто в Художественном театре тогда открыто не формулировал: «Сначала я думала, вина в наших учителях, в олимпийцах. Мне было очень горько, я была убита, я все искала причину, и я ее, мне кажется, нашла, и нашла большую часть вины в нас, в молодежи. <…> Ведь мы состарились больше их, и состарились, ничего не сделав. Они видят, как искусство, которое они несли на своих плечах и которое они должны переложить на другие, новые, молодые, сильные плечи, для того чтобы эти плечи могли выше поднять и нести его, – они увидели за собой каких-то уродов с кривыми плечами, которые не только хотя бы на одной высоте его несли, нет, они его уронят сейчас же».

Любому, кто знаком хотя бы немного с историей взаимоотношений МХТ со своими студиями, станет понятно, с каким напряжением и как по-разному вслушивались в слова молодой студийки основатели театра.

На второй «понедельник» пришли многие из тех, кто отсутствовал на первом. Видимо, слух прошел по театру, что происходит что-то важное, чего нельзя пропустить. Тема этого понедельника – «Наша закулисная этика».

Первым начинает говорить Станиславский. Это голос растерянного человека, словно попавшего в чужое время и в чужой театр: «Как быть? В ком и в чем вина, что люди, пришедшие в театр, начинают так тосковать. Может быть, вина в них, в старших, может быть, вина в нем. Он призывает молодежь прийти ему на помощь и отыскать ошибку. Как могло случиться, что он, отдавая весь свой досуг молодежи, заботясь о ее судьбе, никому не отказывая в помощи, все же не может добиться, чтобы все были заняты и не тосковали».

Немирович к этой актерской «тоске» относится вполне прагматически. Говоря о «закулисной этике», он как давно практикующий театральный психолог объясняет актерам природу их профессиональной психологии-патологии. «Не жизнь плоха, а люди плохи. Человеческая душа содержит в себе и созидающие, и разрушающие силы. В ней есть и страстное божественное устремление к необъятным высотам, и жуткое манящее падение к черным безднам запретного, дьявольского. И вот эти силы в театре приводят в самое острое столкновение. Здесь и молитва, и проклятия, здесь и торжествующий победный крик, и вопль отчаяния, и злорадный хохот, и тупое равнодушие, и скрытые светлые слезы, и мелкое тщеславие, и большое честолюбие, и бескорыстная любовь к искусству». Актера съедает изнутри неудовлетворенность. Он жалуется, что трудно отдать всю актерскую жизнь работе в «черных людях» (это про «Синюю птицу»). Н.‑Д. понимает такую тоску: «Плохо быть последней спицей в колеснице, но тут еще можно сознавать свою пользу, но ужасно быть просто привязанной палкой к колесу, которая бесцельно болтается. Да, черные люди нужны. Но надо помочь артисту найти хоть 3 секунды на сцене, которые ему будут дороги».

Он вспоминает первые годы Художественного театра, спокойно развеивает мифологию об этих прекрасных временах. Более того, «предлагает запретить хвалить прошлое Художественного театра. Пусть это будет неблагодарно. Но так мы, может быть, яснее увидим, чем может дышать настоящее и куда потянет» (это уже четвертый понедельник).