Травма и исцеление. Последствия насилия – от абьюза до политического террора

«– Снимай одежду.

Она стояла в нижнем белье, не опуская головы. Ждала.

– Всю одежду, я сказал.

Она сняла оставшиеся вещи. Ей казалось, будто тюремщиков не существует, будто они всего лишь омерзительные черви, которых она может изгнать из своего сознания мыслями о приятных вещах»[305].

Во время продолжительного лишения свободы и изоляции некоторые узники способны развивать способности к трансу, которые обычно наблюдаются лишь у хорошо поддающихся гипнозу людей. В их числе способность к формированию позитивных и негативных галлюцинаций и диссоциации отдельных составляющих личности. Элейн Мохамед, политзаключенная из Южной Африки, описывает свои психологические изменения в период неволи следующим образом:

«Я начала галлюцинировать в тюрьме, наверное, пытаясь побороть одиночество. Помню, как во время суда надо мной кто-то задал мне вопрос: “Элейн, что вы делаете?” Я в этот момент махала рукой за спиной и ответила ему: “Глажу свой хвост”. Я представляла себя белкой. Многие мои галлюцинации были связаны со страхом. Окошки в моей камере располагались слишком высоко, чтобы из них выглядывать, но я, галлюцинируя, представляла, как кто-то проникает в мою камеру, например волк…

И еще я начала разговаривать сама с собой. Мое второе имя – Роуз, и я всегда его терпеть не могла. Иногда я была Роуз, которая разговаривала с Элейн, а иногда – Элейн, которая разговаривала с Роуз. Мне казалось, что “я-Элейн” сильнее, а “себя-Роуз” я презирала. Она была той слабачкой, которая плакала, расстраивалась, не могла вынести наказание и должна была сломаться. Элейн же все было по плечу»[306].

Вдобавок к использованию трансовых состояний заключенные развивают способность добровольно ограничивать и подавлять свои мысли. Эта практика особенно часто применяется к любым мыслям о будущем. Размышления о будущем возбуждают тоску и надежду, настолько сильные, что узники не в силах их вынести. Узники быстро понимают, что эти эмоции приведут их к разочарованию, а разочарование – к отчаянию. Поэтому они сознательно сокращают поле внимания, фокусируясь на крайне ограниченных целях. Будущее сводится к считаным часам или дням.

Изменения в восприятии времени начинаются с исключения будущего, но со временем прогрессируют до исключения прошлого. Активно сопротивляющиеся узники сознательно вызывают воспоминания о прошлой жизни, чтобы бороться с изоляцией. Но по мере того как принуждение принимает более экстремальные формы, а сопротивление слабеет, заключенные теряют чувство связи со своим прошлым. Прошлое, как и будущее, становится слишком болезненным, чтобы его вынести из-за того, что воспоминания, как и надежда, вызывают страстную тоску по утраченному. Таким образом, узники со временем приходят к жизни в бесконечном настоящем. Примо Леви, бывший узник нацистских лагерей смерти, так описывает это вневременное состояние:

«К августу 1944 года мы, отбывшие уже пятимесячный срок, считались старожилами… Мы постигли мудрость слов “не пытаться понять”, взяли за правило не заглядывать в будущее, не думать, как и когда все это закончится, ни о чем не спрашивать себя и других… Для живых временные отрезки всегда имеют свою ценность… Для нас история остановилась»[307].