Травма и исцеление. Последствия насилия – от абьюза до политического террора

Это сокращение возможностей активного взаимодействия с миром, которое часто встречается даже после единичной травмы, становится наиболее выраженным у людей с хронической травмой, которых часто описывают как пассивных или беспомощных. Некоторые теоретики ошибочно применяют концепцию «выученной беспомощности» к женщинам, пережившим или переживающим домашнее насилие, и к другим людям, подвергающимся хронической травме[312]. Такие концепции склонны изображать жертву как просто побежденную или апатичную, в то время как в действительности происходит намного более оживленная и сложная внутренняя борьба. В большинстве случаев жертва не сдается. Но она усвоила, что за любым ее действием будут наблюдать, что большинство из них под запретом и что за ошибку придется дорого заплатить. В той мере, в какой преступник преуспел в тирании, в насаждении требования тотального послушания, жертва будет рассматривать любое проявление собственной инициативы как неподчинение. Прежде чем предпринять какое-либо действие, она будет изучать среду, ожидая ответных мер.

Длительное лишение свободы подрывает или разрушает нормальное представление о сравнительно безопасном применении инициативы, в котором допустим метод проб и ошибок. Для хронически травмированного человека любой поступок влечет за собой потенциально тяжкие последствия. Ошибкам места нет. Розенкоф пишет об этом постоянном ожидании наказания:

«Я живу, вечно съежившись. То и дело останавливаюсь, чтобы пропустить вперед того, кто оказался позади меня: мое тело продолжает ожидать удара»[313].

Ощущение, что преступник по-прежнему рядом даже после освобождения, сигнализирует о серьезных изменениях в мире взаимоотношений жертвы с людьми. Навязанные в неволе отношения, которые неизбежно монополизируют ее внимание, становятся частью ее внутренней жизни и продолжают занимать внимание после освобождения. У политзаключенных эти затянувшиеся отношения могут принимать форму мрачной фиксации на преступных делах тех, кто бросил их в тюрьму, или более абстрактного беспокойства в связи с безнаказанностью зла, творимого в мире. Освобожденные узники часто продолжают интересоваться своими тюремщиками и бояться их. У пострадавших от сексуальной эксплуатации, семейного насилия и религиозных сект эти затянувшиеся отношения могут принимать неявную форму: жертва продолжает бояться своего бывшего преследователя и ожидает, что в итоге он ее настигнет, но при этом чувствует себя без него опустошенной, потерянной и бесполезной.

У политических заключенных, которые не подвергаются полной изоляции, агрессивное отношение к тюремщикам может смягчаться из-за привязанности к людям, разделяющим их судьбу. Заключенным, которым посчастливилось создать крепкие узы с другими, знакомы те великодушие, мужество и преданность, которые могут проявляться у людей в экстремальной ситуации. Способность формировать сильные привязанности не разрушается и в самых адских условиях: дружба заключенных процветала даже в нацистских лагерях смерти. Во время исследований отношений между заключенными в этих лагерях выяснилось, что подавляющее большинство пленников составляли «стабильные пары». Это были преданные дружеские отношения взаимовыручки и взаимозащиты. Исследователи пришли к выводу, что именно пара, а не отдельная личность, была «базовой единицей выживания» в лагере[314][315]. Он регулярно наблюдает этот процесс у полицейских, которых в процессе исполнения служебного долга похищают и держат в заложниках.

Те же травматические узы могут возникать между жертвой домашнего насилия и абьюзером[316]. Неоднократное переживание ужаса, сменяемого временной передышкой, особенно в изолированном контексте любовных отношений, может приводить к ощущению сильной, почти религиозной зависимости от всемогущего, богоподобного авторитета. Жертва может жить в страхе перед его гневом, но при этом рассматривать его как источник силы, наставлений и самой жизни. Эти отношения могут приобретать необыкновенное качество «уникальности». Некоторые жертвы насилия рассказывают, что попадали в некий исключительный, почти иллюзорный мир, принимая систему убеждений своих партнеров и в доказательство верности и покорности добровольно подавляя собственные сомнения. О похожих переживаниях регулярно рассказывают люди, втянутые в тоталитарные религиозные секты[317].

Даже после того как жертве удалось спастись, невозможно просто восстановить ее отношения в том виде, в каком они существовали до пленения. Потому что все отношения теперь рассматриваются ею сквозь призму экстремальности. Как нет места умеренной вовлеченности или риску в сфере инициативы, так нет им места и в отношениях. Никакие обычные отношения не сравнятся по интенсивности с патологической связью с абьюзером.