Травма и исцеление. Последствия насилия – от абьюза до политического террора

В любом контакте базовое доверие оказывается под вопросом. Для освобожденного узника существует лишь одна история – история зверств – и лишь ограниченное число ролей: любой человек может быть в ней преступником, пассивным свидетелем, союзником или спасителем. К любым новым или прежним отношениям человек подходит с осторожным вопросом: на чьей ты стороне? Наибольшее презрение у жертвы часто вызывает не абьюзер, а пассивный зритель, зевака. Здесь уместно вновь обратиться к гласу принудительно проституированной Линды Лавлейс, обличающей тех, кто предпочел не вмешиваться:

«Большинство людей не представляют, как резко я осуждаю их, потому что я ничего не говорю. Я ограничиваюсь тем, что вычеркиваю их из своей жизни. Навсегда. У этих мужчин был шанс мне помочь, а они не откликнулись»[318].

Те же горечь и чувство брошенности слышатся в словах бывшего политзаключенного Тимермана:

«Холокост поймут не столько по числу жертв, сколько по масштабам молчания. И больше всего мне не дает покоя повторение такого молчания»[319].

Длительное лишение свободы разрывает все человеческие отношения и усиливает диалектику травмы. Выжившие колеблются между сильной привязанностью и испуганным бегством. Они подходят к любым отношениям так, словно это вопрос жизни и смерти. Они могут отчаянно цепляться за человека, которого воспринимают как спасителя; внезапно бежать от человека, в котором подозревают абьюзера или его сообщника; демонстрировать крайнюю лояльность и преданность человеку, которого воспринимают как союзника; и обрушивать гнев и презрение на человека, который кажется им самодовольным зрителем. Роли, которые они отводят другим, могут внезапно меняться в результате небольших промахов или разочарований, ибо никакое их внутреннее представление о другом человеке более не является стабильным. Повторюсь, ошибкам места нет. Поскольку большинство людей проваливают тест на доверие, те, кто выжил в длительной травмирующей ситуации, склонны самоустраняться из отношений. Таким образом, их изоляция сохраняется даже после освобождения.

Длительное лишение свободы также вызывает глубокие изменения в идентичности жертвы. Все психологические структуры «я» – представление о своем теле, интернализованные образы других людей, ценности и идеалы, дающие человеку чувство логической связности и цели, – подвергаются грубому вторжению и систематическим атакам. Во многих тоталитарных системах этот дегуманизирующий процесс доходит до того, что у жертвы отнимают ее собственное имя. Тимерман называет себя «безымянным узником». В концентрационных лагерях имя заключенного заменяется дегуманизированным обозначением – номером. В политических культах, религиозных сектах и системах организованной сексуальной эксплуатации жертве часто дается новое имя, что знаменует полное стирание ее предыдущей идентичности и покорность новому порядку. Так, Патрисия Херст была наречена Таней-революционеркой[320]; Линде Борман был присвоен псевдоним «Линда Лавлейс, шлюха».

Даже после освобождения из неволи пострадавшие не могут вернуть себе прежнюю идентичность. Любая новая идентичность, которую они развивают на свободе, должна включать память об их порабощенном «я». Их представление о собственном теле должно учитывать то тело, которое было объектом контроля и посягательств. Их образ себя в отношениях должен включать личность, способную терять и быть потерянной для других. А их моральные идеалы должны сосуществовать с пониманием как чужой, так и своей собственной способности творить зло. Если они были вынуждены предать собственные принципы или пожертвовать другими людьми, теперь им приходится мириться со своим образом сообщника или сообщницы, «сломленного» человека. Результатом в большинстве случаев оказывается конструирование «загрязненной» идентичности[321]. Бывшие жертвы могут испытывать стыд, ненависть к себе и ощущение собственной никчемности.

В самых тяжелых случаях жертва сохраняет дегуманизированную идентичность узника, сведенного к уровню простого выживания: робота, животного или овоща. Психиатр Уильям Нидерленд, изучая переживших холокост, заметил, что изменения идентичности были характерной чертой «синдрома выжившего». В то время как большинство его пациентов жаловались: «Я теперь – другой человек», пострадавшие особенно сильно говорили: «Я теперь – не человек»[322].