Травма и исцеление. Последствия насилия – от абьюза до политического террора

Разрыв связи между настоящим и прошлым часто сохраняется и после освобождения. Заключенный может на первый взгляд вернуться к обычному восприятию времени, в то время как психологически остаться привязан к безвременью тюрьмы. В попытке вернуться к обычной жизни бывшие заключенные могут сознательно подавлять воспоминания о своей неволе, используя все приобретенные возможности контроля мыслей. В результате хроническая травма лишения свободы не может быть интегрирована человеком в непрерывную историю его жизни. Исследователи, изучавшие военнопленных, например, с изумлением сообщают, что они никогда и ни с кем не обсуждали свой опыт. Многие мужчины, женившиеся после освобождения, никогда не рассказывали ни женам, ни детям о том, что были в плену[308].

Аналогичным образом исследователи, беседовавшие с бывшими узниками концентрационных лагерей, неоднократно отмечали их отказ говорить о прошлом[309]. Однако чем упорнее отрицание периода неволи, тем более живым остается этот исключенный фрагмент прошлого, сохраняя действующие в настоящем характеристики травматического воспоминания.

Таким образом, даже через годы после освобождения бывший заключенный продолжает практиковать двоемыслие и существовать одновременно в двух реальностях, двух моментах времени. Переживание настоящего часто бывает смутным, в то время как интрузивные воспоминания о прошлом ярки и отчетливы. Исследование бывших узников концентрационных лагерей обнаружило это «двойное сознание в действии» у женщины, которая была освобождена двадцатью годами ранее. Глядя на израильских солдат, проходивших за окном, эта женщина, по ее словам, «знала», что они идут сражаться на границе. Однако она одновременно «знала», что их гонит на смерть командир-нацист[310]. Хотя женщина не теряла связи с реальностью настоящего, убедительной была для нее именно реальность прошлого.

Наряду с изменениями в ощущении времени приходит сокращение инициативы и планирования. Узники, которых не сломили до конца, не отказываются от активного взаимодействия со своим окружением. Напротив, они часто решают мелкие повседневные задачи выживания с выдающейся изобретательностью и решительностью. Но поле инициативы все более сужается в зависимости от рамок, устанавливамых преступником. Узник больше не думает о бегстве – лишь о том, как остаться в живых или облегчить свое заточение. Заключенный концентрационного лагеря строит планы, как добыть пару ботинок, ложку или одеяло; группа политзаключенных придумывает, как тайно вырастить овощи; проституированная женщина хитрит, чтобы припрятать часть денег от сутенера; избиваемая женщина учит детей прятаться, когда нападение неминуемо.

Это сужение поля инициативы становится привычным при длительном лишении свободы, и от него приходится отучаться после того, как узник выходит на волю. Политический диссидент Маурисио Розенкоф так описывает трудности возвращения к свободной жизни после многих лет заключения:

«Едва выйдя на свободу, мы внезапно столкнулись со всеми этими проблемами… Абсурдными проблемами – дверными ручками, например. У меня пропал рефлекс протягивать руку к дверной ручке. Мне не приходилось этого делать – не было позволено этого делать – больше тринадцати лет. Я подходил к закрытой двери и мгновенно чувствовал себя загнанным в угол: я не мог вспомнить, что делать дальше. Или вот еще проблема – как сделать темную комнату освещенной. Как работать, оплачивать счета, ходить за покупками, навещать друзей, отвечать на вопросы. Моя дочь подсказывает мне, что нужно делать, и я в состоянии справиться с одной задачей, могу справиться с двумя. Но когда звучит третья, я слышу ее голос, но разум мой где-то не здесь»[311].