Травма и исцеление. Последствия насилия – от абьюза до политического террора

В атмосфере глубоко искаженных семейных отношений ребенок сталкивается с невероятно тяжелой задачей развития. Он должен найти способ сформировать первичные привязанности к взрослым, которые либо представляют угрозу, либо, с его точки зрения, не проявляют к нему заботы. Он должен найти способ развить чувство базового доверия и безопасности в общении со взрослыми, которые недостойны доверия и опасны. Он должен развить чувство «я» в отношениях с другими людьми, которые беспомощны, равнодушны или жестоки. Он должен развить способность к телесной саморегуляции в обстановке, где его телом распоряжаются другие, удовлетворяя свои потребности, и способность самостоятельно утешать себя в обстановке, где утешения нет и в помине. Он должен развить способность к инициативе в среде, которая требует, чтобы он полностью подчинил свою волю воле абьюзера. И в конечном счете он должен развить способность к близости там, где все близкие отношения испорчены, и идентичность – в среде, которая определяет его как шлюху и раба.

Экзистенциальная задача ребенка, подвергающегося насилию, столь же велика. Хотя ребенок воспринимает себя как отданного во власть силам, не знающим милосердия, он должен найти способ сохранить надежду и чувство смысла. Альтернативой может быть лишь крайнее отчаяние, то, чего ребенок вынести не может. Чтобы сохранить свою веру в родителей, он должен отвергнуть первый и самый очевидный вывод – что в них есть какой-то ужасный изъян. Ребенок пойдет на все, чтобы придумать своей судьбе объяснение, которое снимет с родителей всю вину и ответственность.

Все способы психологической адаптации ребенка, подвергающегося насилию, служат фундаментальной цели сохранения его первичной привязанности к родителям, вопреки ежедневным доказательствам их злонамеренности, беспомощности или безразличия. Для достижения этой цели ребенок прибегает к широкому спектру средств психологической защиты. Благодаря этой защите насилие либо изолируется от сознательного понимания и памяти (его на самом деле как бы не было), либо минимизируется, рационализируется и оправдывается (происходящее – как бы не вполне насилие). Не способный спастись от невыносимой реальности в самой реальности, ребенок меняет ее в сознании.

Ребенок-жертва предпочитает верить, что насилия не происходило. Чтобы воплотить это желание, он пытается держать насилие в тайне от самого себя. К его услугам такие методы, как полное отрицание, добровольное подавление мыслей и легион диссоциативных реакций. Способность к искусственно вызываемому трансу или диссоциативным состояниям, в норме достаточно высокая у детей школьного возраста, развивается до степени настоящего искусства у детей, в отношении которых применяются суровые наказания или насилие. Исследования показывают связь между уровнем жестокости, испытанной в детстве, и степенью знакомства с диссоциативными состояниями[341]. В то время как большинство переживших насилие в детстве развивают определенный профессионализм в применении транса, некоторые становятся настоящими виртуозами диссоциации. Они могут научиться игнорировать острую боль, прятать свои воспоминания в сложных амнезиях, изменять чувство времени или места, искусственно вызывать галлюцинации или состояния одержимости. Иногда эти изменения сознания бывают намеренными, но чаще происходят автоматически и ощущаются как чуждые и непроизвольные. Двое перенесших насилие в детстве так описывают свои диссоциативные состояния:

«Я добивалась этого, расфокусируя взгляд. Я называла это нереальностью. Вначале терялось восприятие глубины: все виделось плоским и казалось холодным на ощупь. Я ощущала себя крохотным младенцем. А потом мое тело воспаряло в космос, как воздушный шар»[342].