Травма и исцеление. Последствия насилия – от абьюза до политического террора

Ребенок, попавший в капкан подобных ужасов, начинает верить, что он каким-то образом несет ответственность за преступления своих мучителей. Он верит, что просто одним фактом своего существования побуждает самых могущественных в его мире людей совершать ужасные поступки. Следовательно, его природа наверняка представляет собой зло в чистом виде. Язык «я» становится языком мерзости. Бывшие жертвы часто говорят, что на них не распространяются обычные человеческие связи, словно они сверхъестественные создания или биологические формы нечеловеческого происхождения. Они называют себя ведьмами, вампирами, шлюхами, собаками, крысами или змеями[351]. Некоторые, описывая свое внутреннее «я», используют образы экскрементов или грязи. Вот слова женщины, пережившей инцест:

«Я наполнена черной слизью. Если я открою рот, она выльется наружу. Я думаю о себе как о сточной канаве, в которой плодятся змеи»[352].

Развивая загрязненную, стигматизированную идентичность, ребенок-жертва принимает в себя зло своего мучителя и, таким образом, сохраняет первичную привязанность к родителям. Поскольку внутреннее чувство скверны сохраняет отношения, человек не готов отказаться от него даже после того, как насилие прекратилось; напротив, оно становится постоянной частью структуры личности ребенка. Работникам соцзащиты, которые вмешиваются в выявленные случаи насилия, постоянно приходится уверять пострадавших детей, что они ни в чем не виноваты. Так и взрослые жертвы, спасшиеся от насилия, продолжают презирать, стыдить и винить себя, как делали мучившие их преступники. Глубокое чувство внутренней плохости становится ядром, вокруг которого формируется идентичность ребенка, подвергшегося насилию. К сожалению, этому изначально ошибочному выводу о собственной плохости удается сохраниться и во взрослой жизни.

Это злокачественное ощущение собственной плохости часто маскируется упорными попытками ребенка быть хорошим. В попытке задобрить абьюзера он нередко становится превосходным исполнителем. Он пытается делать все, что от него требуют. Он может сочувственно заботиться о родителях, брать на себя домашнее хозяйство, хорошо учиться, быть образцом социальной конформности. Он привносит во все эти задачи перфекционистское рвение, движимый отчаянной потребностью увидеть благосклонность в глазах родителей.

Во взрослой жизни эта преждевременно навязанная компетентность может способствовать достижению существенного профессионального успеха. Однако никакие достижения во внешнем мире он не ставит себе в заслугу, поскольку, как правило, расценивает свое продуктивное «я» как неискреннее и фальшивое. Напротив, одобрение других лишь подтверждает его убежденность в том, что никто не способен по-настоящему понять его и что, если бы его тайна и истинное «я» были разоблачены, его бы начали чураться и поносить.

Если ребенку, подвергнувшемуся насилию, удается обеспечить себе более позитивную идентичность, она часто сопряжена с крайностями самопожертвования. Такие дети иногда интерпретируют свою виктимизацию в рамках религиозной схемы божественного предназначения. Они принимают идентичность святого, избранного для мученичества, как способ сохранить чувство самоценности.

Элеонора Хилл, пережившая инцест, так описывает свою стереотипную роль девственницы, избранной в жертву, которая дарила ей идентичность и ощущение исключительности:

«В семейном мифе я была той, кто должна играть “красивую и сострадательную”. Той, кто была должна сдерживать [отца]. В первобытных племенах юных девственниц приносят в жертву свирепым мужским божествам. В семьях происходит то же самое»[353].

Эти противоречивые идентичности, презренное и возвышенное «я» не способны прийти к интеграции. Ребенок, подвергшийся насилию, не может развить непротиворечивый образ «я» с умеренными достоинствами и терпимыми недостатками. В абьюзивной среде умеренность и терпимость – понятия неведомые. Наоборот, представления жертвы о себе остаются ригидными, преувеличенными и расщепленными. В самом крайнем случае эти отчаявшиеся саморепрезентации формируют очаг диссоциированных альтер-личностей.