Травма и исцеление. Последствия насилия – от абьюза до политического террора

«Меня разъедало желание мести. По вечерам я порой слишком много пил. Я вспоминал, как меня подстрелили, как я кричал, зовя санитаров, а потом ждал, и ждал, и ждал, разок потерял сознание, потом пришел в себя и снова кричал; как этот крик, казалось, порождал новую боль; вспоминал свою жуткую вонь, вонь пота и страха, и неловкие пальцы Бобби Йоргенсона, когда у него наконец дошли до меня руки. Я вспоминал все это, перебирал во всех подробностях… Мне хотелось заорать: “Это шок, придурок, я умираю!” – но я мог только скулить и выть. Я вспоминал это, и госпиталь, и медсестер. Я даже вспоминал свою ярость. Но больше не чувствовал ее. Единственное, что я теперь чувствовал, – это холод где-то глубоко в груди. Пункт первый: тот парень едва не угробил меня. Пункт второй: это не должно сойти ему с рук»[458].

Это свидетельство говорит не только о беспомощной ярости человека, испытывающего страх смерти, но и об ошибочном переносе этой ярости с истинного виновника на того, кто пытается помочь. В восприятии солдата его чуть не убил санитар, а не вражеский солдат. Его ярость еще более усиливается чувством унижения и стыда. Хотя он отчаянно нуждается в помощи, ему до смерти стыдно, что его видят в таком жалком физическом состоянии. Пока его раны заживают в госпитале, он обдумывает план мести – не врагу, а неумелому спасителю. Многие травмированные люди ощущают похожую злобу на специалистов, которые пытаются помочь им, и лелеют похожие фантазии о мести. В этих фантазиях они мечтают ввергнуть терапевта, вызывающего чувства разочарования и зависти, в то же невыносимое состояние ужаса, беспомощности и стыда, от которого страдают сами.

Хотя травмированный пациент ощущает отчаянную потребность положиться на честность и компетентность терапевта, он не может этого сделать, поскольку его способность к доверию подорвана травмирующим опытом. В то время как в других терапевтических отношениях некоторая степень доверия может подразумеваться с самого начала, в терапии с людьми, пережившими или переживающими травмирующий опыт, никаких гарантий этого изначального условия нет[459]. Пациент вступает в терапевтические отношения, будучи легкой добычей для всевозможных подозрений и сомнений.

Он, как правило, исходит из предположения, что терапевт либо не способен, либо не хочет помочь. Пока ему не докажут обратное, он предполагает, что терапевт не сможет вынести истинную историю его травмы. Ветераны боевых действий не формируют доверительных отношений с терапевтом до тех пор, пока не убедятся, что он в состоянии выстоять и выслушать подробности их военной истории[460]. Жертвы изнасилования, заложники, политзаключенные, женщины, подвергавшиеся физическому насилию, и люди, пережившие холокост, – все они ощущают одинаковое недоверие к способности терапевта их выслушать. Говоря словами одной женщины, пережившей инцест, «их послушать, так эти терапевты знают все ответы, но стоит им услышать по-настоящему дерьмовые вещи, как они дают задний ход».

Однако в то же время пациент подвергает сомнению мотивы любого терапевта, который не даст задний ход. Он может приписывать терапевту многие из мотивов своего обидчика, например подозревать в эксплуататорских или вуайеристских намерениях[461]. В случаях, когда травма была многократной и длительной, подозрения пациента в извращенных или недобрых намерениях могут быть очень устойчивыми. Пациенты, подвергнувшиеся хронической травме и, как следствие, страдающие комплексным посттравматическим синдромом, также проявляют сложные реакции переноса. Продолжительное взаимодействие с преступником изменило подход человека к отношениям таким образом, что он не только опасается повторной виктимизации, но и, возможно, не способен защититься от нее, а иногда даже как будто способствует ее повторению. Динамика доминирования и подчинения возобновляется во всех его последующих отношениях, включая терапию.