Травма и исцеление. Последствия насилия – от абьюза до политического террора

Хронически травмированные пациенты особенно чувствительны к бессознательной и невербальной коммуникации. Привыкшие в течение долгого времени считывать эмоциональные и когнитивные состояния своих захватчиков, выжившие привносят это умение и в терапевтические отношения. Кернберг отмечает «поразительную» способность пограничного пациента читать терапевта и реагировать на его слабые места[462]. Эмануэль Танай отмечает «чувствительность и обостренную восприимчивость» переживших холокост, добавляя, что «флуктуации внимания терапевта улавливаются этими пациентами мгновенно и с патологической сверхчувствительностью»[463].

Пациент пристально изучает каждое слово и движение терапевта, стараясь защитить себя от враждебных реакций, которых от него ожидает. Поскольку никакой уверенности в благих намерениях терапевта у него нет, пациент настойчиво искажает трактовку мотивов и реакций собеседника. Это приводит к тому, что терапевт, в конце концов, может отреагировать на приписывание враждебности необычным образом. Втянутый в динамику отношений доминирования и подчинения, он может непреднамеренно воспроизвести некоторые аспекты абьюзивных отношений. Источником этой динамики, наиболее полно изученной на примере пограничных пациентов, посчитали оборонительный стиль «проективной идентификации»[464] пациента. Опять-таки, «тень» преступника незримо участвует в этом взаимодействии. Если суть изначальной травмы известна, терапевт может обнаружить пугающее сходство между нею и ее воспроизведением в терапии. Фрэнк Патнэм описывает один такой случай с пациенткой, страдавшей расстройством множественной личности:

Предупреждение о триггерах

СЕКСУАЛЬНОЕ НАСИЛИЕ НАД ДЕТЬМИ. НАСИЛЬСТВЕННОЕ ЛЕЧЕНИЕ В ПСИХИАТРИЧЕСКОЙ БОЛЬНИЦЕ

«В детстве отец неоднократно связывал пациентку и принуждал к оральному сексу. Во время последней госпитализации у нее были сильно выражены суицидальность и анорексия. Сотрудники больницы пытались кормить ее через назогастральный зонд, но она все время его вытаскивала. В результате они сочли необходимым фиксировать ее по четырем конечностям. Теперь пациентка была привязана к койке, а в горло ей насильно вводили трубку – все ради спасения ее жизни. Когда терапевт указал всем заинтересованным сторонам на сходство этих “терапевтических” вмешательств с насилием, пережитым пациенткой в детстве, стало возможным отменить принудительное кормление»[465].

Воспроизведение отношений с преступником наиболее очевидно в сексуализированном переносе, который иногда возникает у выживших после длительного сексуального насилия в детстве. Человек может полагать, что единственная ценность, которой он способен обладать в глазах другого, особенно если тот обладает властью, – это его ценность как сексуального объекта. Так, например, терапевт описывает заключительный сеанс продолжительной успешной терапии женщины, пережившей инцест, у которой было диагностировано пограничное расстройство личности:

«Теперь она ощущала себя повзрослевшей дочерью; и все же [полагала], что соития у нас с ней не случилось потому, что, по-видимому, она была недостаточно сексуальна. Во время последнего сеанса она поинтересовалась, как я смогу понять степень ее признательности, если она поблагодарит меня только вербально. И только стоя у порога, осознала, что, возможно, мне действительно достаточно одной благодарности. Это было через семь лет после нашей первой встречи»[466].