Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

Мы втроем поехали на городском трамвае к отцу. Зайдя в его комнату и увидев многочисленные картины с ликами святых, написанные им, пани сказали, что перст Господень указал им на нас. Я тоже подумал, что сама рука Господа послала нам этих женщин. Картина должна была называться «Иисус, мы верим в тебя», и дали нам большой задаток под нее. Их просьба была лишь одна: работа должна была быть солидной. Я обратил внимание на то, что они говорят больше о дорогих дереве и ткани, чем о художественных достоинствах, словно хорошее дерево или ткань решают главную роль в качестве и ценности изображения. Отец сделал им авторские зарисовки Иисуса, и когда они увидели его, поначалу встретили с неудовлетворением. Они хотели видеть его, каким видели в магазинах, – пусть будет массовым и без претензий. Отец видел, что нет смысла спорить с ними, он сделал зарисовки того Иисуса, которого они хотели видеть, и сделка была заключена. Между нами началась интенсивная переписка. Пани из Седльце буквально бомбардировали нас письмами и каждый раз выдвигали новые требования; один раз они попросили, чтобы Господь Иисус не благословлял двумя пальцами, как рисовал отец, а всей рукой; в другой раз потребовали изменить цвет волос. Золотистый цвет, которым отец рисовал волосы, был цветом лучей сверкающего солнца и усиливал красоту лица Иисуса, однако дамы, посещая нас во время работы, требовали, чтобы все эти замечания выполнялись, и просили, чтобы у Иисуса не было волос рыжего цвета, а он был бы чистый блондин. Все эти изменения угнетали меня, вынуждая снова позировать отцу.

Важной личностью в каждом доме во время оккупации была консьержка, она распоряжалась жизнью и смертью всех жителей дома и являлась источником постоянной опасности для евреев. Этот человек точно знал, кто записан в списках жителей дома, а кто – нет, он знал, кто кого посещает и кто куда идет. Все старались быть с ним в хороших отношениях, поскольку от него зависело предотвращение ареста. Он мог у входа остановить немецких жандармов или польских полицейских, сотрудничавших с немецкими жандармами, и беседой громким голосом предупредить жителя дома, что его пришли арестовывать, и это позволяло бежать.

Мы с отцом чувствовали себя уверенно в месте нашего проживания. Экономка иногда посещала нас и видела картины святых, нарисованные отцом. Периодические посещения дам-клиенток, хваливших картины пана профессора Панкослевского, улучшили наше положение и позволяли не опасаться обвинений в принадлежности к евреям.

Однажды я вернулся домой вечером до наступления комендантского часа и хотел тихо прошмыгнуть к себе, но натолкнулся на экономку. Она пригласила меня к себе и начала выплескивать жалобы на мужа, который был намного ее старше. Она рассказывала, указывая на него, что в последнее время он снял все картины (которые были в большом количестве) и она повесила их по новой (я про себя посмеялся – они создали ад в своих домах и теперь в нем живут). В разговоре выяснилось, что ее муж принадлежал к секте адвентистов. Он уговаривал меня присоединиться к рядам ревнителей Священного Писания. Я не хотел обижать его и обещал, что пойду с ним в их молельный дом на Аллеях Иерусалимских, 56. В один из воскресных дней я проводил его туда, и вот тут возникла проблема, которую надо было решить: супруге не понравилась наша совместная прогулка, ведь она была ярой католичкой.

Я зашел к ней, в руках у меня была плитка шоколада, в часы, когда ее муж находился в своем молельном доме. У нас была дружеская беседа, и она вновь сказала мне, что у нее есть проблемы с мужем. Во время разговора она взяла мои руки и приблизила меня к своей большой груди. Наша беседа закончилась в постели, под образами святых.

Прошли недели и месяцы, проблемы личной безопасности были решены, жизнь проходила в пустоте, была нервной, беспорядочной и очень утомительной. Как и у других евреев, у меня всегда было ощущение, что за мной следят. Каждую минуту меня мог кто-то узнать. Женщина или знакомый, которые по разным причинам могли передать меня в руки немца или польского полицейского или заставить платить им только за то, что я выжил. По понятиям сотрудничающих с нацистами, сам факт моего выживания уже являлся беспрецедентной наглостью.

Мои волосы начали отрастать, я ежедневно проверял, сколько миллиметров они прибавили[509], и стал расчесывать их. Потягивая себя за волосы, я чувствовал себя лучше. Со временем я смог свободно прогуливаться по улицам и даже снять зеленый головной убор.