Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

В июле 1942 г[ода] немцы объявили, что всех евреев из Варшавы будут переселять на Украину, где евреи будут хорошо жить. В «гетто» была своя еврейская полиция, которой было приказано ежедневно с 22 июля 1942 [года] собирать на площадь 6 тысяч евреев, не менее, больше же можно было. И начиная с 22 июля 1942 г[ода] на площадь ежедневно сгоняли не менее 6 тысяч евреев – мужчин, женщин и детей, причем дети в счет не шли. Других евреев, не подлежащих выселению, в этот день близко к площади не пускали, поэтому видеть, что делают на площади, было нельзя. В первую очередь отправляли евреев, нигде не работающих, а затем стали отправлять и евреев, работавших на немецких фабриках. Примерно в середине августа 1942 г[ода], когда я однажды пришел домой, то жены и сына дома я не нашел, и соседи мне сказали, что их погнали на площадь и отправили на Украину. Больше жены и сына я не видел, и только в конце ноября 1942 г[ода], когда я уже работал в «лагере смерти», разбирая мусор, я случайно нашел фотографию своего сына Ицика. Сфотографирован он был, когда ему было 2,5 года, кроме того, я нашел фотографию одной знакомой мне еврейки с грудным ребенком, фамилию ее не помню. Таким образом я узнал, что моя жена Песя и сын Ицик уничтожены в «лагере смерти». Работал я в Варшаве до 20 сентября 1942 г[ода]. В этот день на фабрику пришли СС-овцы, забрали нас всех евреев, посадили на автомашины и повезли к ж[елезно]д[орожной] станции, к эшелону, куда было свезено уже несколько тысяч евреев. Когда я прибыл к станции, то увидел, как евреев СС-овцы избивали плетьми и ударами загоняли в вагоны. Состав имел около 60 вагонов, в вагоны нас загнали по 50–60 человек, и это, наверное, был единственный случай, когда в вагоне было немного людей. Обычно же в прибывавших в «лагерь смерти» вагонах было не менее 170 человек в каждом. Из Варшавы мы выехали, уже когда было темно, и ехали всю ночь, и 23 сентября 1942 г[ода] рано утром поезд прибыл на ст[анцию] Треблинка. На станции Треблинка от состава стали отсоединять по 20 вагонов и по ж[елезно]д[орожной] ветке отводить их в сторону, в лес. Я находился в первых 20 вагонах. От жел[езной] дороги нас повезли через маленький лесок, и состав в 20 вагонов въехал на территорию, огороженную колючей проволокой. Здесь поезд остановился, открыли дверь с левой стороны вагона и всем приказали быстро сходить. Для удобства выгрузки слева от вагонов была устроена насыпная земляная рампа, к которой и подходили все 20 вагонов. Когда я вышел из вагона, то первое, что увидел, это кучу всевозможной обуви высотой несколько метров, примерно метров шесть-восемь, около железнодорожного полотна в правой стороне от места высадки. В нескольких метрах от места высадки за колючей оградой стояли два больших здания на расстоянии друг от друга метров 30. Когда мы выгрузились из вагонов, то нас окружили вахманы с плетями и палками, которые, чтоб люди не опомнились, начали всех избивать и быстро погнали на площадку между этими бараками. Посреди площадки был колодезь, а за ним стоял большой широкий щит, на котором было написано: «Варшавяне, идите до бани. Получите новое белье, приготовьте документы, деньги и ценности и сдайте их в кассу. После бани вы их получите назад». Как только нас пригнали на площадку, то сразу скомандовали женщинам налево, мужчинам направо. Затем всех женщин загнали в левый барак, а нас, мужчин, выстроили около правого барака и стали спрашивать, кто служил на военной службе и не имеет семьи, и из этих людей отобрали 50 человек. В это число попал и я. Пока нас отбирали, женщины уже разделись, их прямо из барака, по дорожке, огороженной проволокой и замаскированной ветками, повели в баню. Как их вели, нам видно не было, только были слышны сильные крики и плач. Всего там было около полутора-двух тысяч женщин и детей. Всем остальным мужчинам тоже приказали раздеться, а нас 50 человек сразу повели в женский барак выносить оттуда вещи, оставленные женщинами. Когда мы вошли в барак, то весь пол был завален женской одеждой, которую мы взяли и отнесли за другой барак, где эти вещи сваливали в громадную кучу и тут их сортировали. Когда мы носили женские вещи, остальные мужчины, прибывшие с нами, разделись, и их также погнали в баню. Гнали их через женский барак, из которого и шла дорожка в «баню». Когда мужчин угнали, то нас заставили таскать в сортировку и их вещи. В дальнейшем мужчины сами относили свои вещи в сортировку, затем возвращались и шли в «баню». Все, кто ушел в «баню», назад не возвращались, так как там их убивали, в этой бане, и трупы бросали в ямы, об этом я узнал из разговоров между рабочими в первый же день. Проработал я на переноске вещей около семи дней, и за это время ежедневно приходило не менее трех эшелонов по 60 вагонов. Причем вагоны были гружены по 120 и более человек, и при разгрузке вагонов часто из вагонов вытаскивали трупы, так как люди не выдерживали и умирали в пути. В конце сентября 1942 г[ода] я видел, как пришли два эшелона[742], откуда, я не знаю, то до 50 % евреев, ехавших в этих эшелонах, умерли в пути. И нас заставили эти трупы таскать до ям в «лазарете». Перетаскали мы тогда из этих двух эшелонов более 2 тысяч трупов мужчин, женщин и детей. Работая на переноске трупов, я видел, что представляет из себя «лазарет». Это была огромная яма метрах в 50–60 вправо от бараков раздевалок. Яма эта кругом была густо обсажена елками, около ямы стояла маленькая будка, где был еврей в белом халате, на правом рукаве халата была белая повязка с красным крестом. Здесь же находилось несколько вахманов и СС-овцев. «Лазарет» этот в действительности являлся местом массового расстрела евреев, что происходило следующим образом: когда прибывал эшелон и людей разгружали, то спрашивали, кто больной или старый и не может ходить. Люди, ничего не подразумевая плохого, отвечали, тогда больных отводили, а немогущих ходить относили в «лазарет», где сажали на длинную скамейку, находившуюся около ямы, лицом в сторону ямы, а затем СС-овцы и вахманы расстреливали их выстрелами в затылок и сбрасывали в яму. Я сам был очевидцем этого несколько раз. Так, например, в сентябре 1942 г[ода], в последних числах, я работал на переноске трупов в яму и, придя к «лазарету», я увидел, как туда привели более 40 человек больных и стариков, посадили их на край ямы, а затем всех их расстреляли. Водили людей в «лазарет» ежедневно почти без перерыва. Часто в расстрелах принимал участие сам комендант лагеря Курт Франц.