Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

Поезд вновь остановился, а затем стал двигаться в обратном направлении. Вагоны сильно тряхнуло. Через окно увидел, что большинство вагонов остались на станции и несколько вагонов, в том числе и наш, паровоз медленно толкал на другую ветку. Поезд въехал в узкий лес, деревья буквально касались его. Внезапно внутри леса, на стороне дороги, я увидел бараки и сразу за ними – огромную гору обуви, а на ней и вокруг нее ходящих людей. Неожиданно лес исчез, и мы въехали на пустое пространство, ограниченное колючей проволокой, рядом с деревянным зданием. Территория вдоль платформы была узкой. Вокруг стояли эсэсовцы с плетками в руках. Около забора и вдоль платформы стояли караульные-украинцы в черной униформе с винтовками, взятыми на изготовку, готовые к стрельбе. На расстоянии десяти метров один от другого стояли евреи в гражданской одежде с голубыми лентами на рукавах, с метелками в руках.

Поезд остановился. Двери со скрежетом открылись. И охранники в черных одеждах приказали нам, с криками и бранью, на русском и украинском, выйти из вагонов[378]. Платформа заполнилась множеством людей, семьями, несущими на руках и на спинах свои пожитки, матери обнимали плачущих детей, криками людей, мужей, ищущих своих жен. Всех погнали к открытым посреди забора воротам, подгоняя ударами прикладов и криками: «Шнель! Шнель!».

В воротах стоял вооруженный украинец, внутри – человек с красной повязкой на предплечье, показавшийся мне евреем. Он приказал мужчинам идти направо, а женщинам – налево. Я оказался во дворе около тридцати метров шириной, окруженном бараками. Справа перед бараком был колодец. Весь двор был огорожен забором из сухих коричнево-зеленых кустов.

Я стоял в конце барака среди множества мужчин. Пятнадцать мужчин с красными повязками на рукавах дали нам команду сесть на землю, разуться[379] и связать наши ботинки парами.

Молодой парень в высоких сапогах и ветровке, с цветным платком на шее подошел ко мне. Мне его лицо показалось знакомым, и я спросил его – откуда ты? Он мне задал тот же вопрос. Я перечислил города, где бывал, – Варшава, Опатов, Ченстохова.

– Из Ченстоховы? Как зовут? – он посмотрел на меня с напряженным любопытством.

– Сэмэк Вилленберг, – ответил я.

– Да, это ты, Сэмек! Скажешь, что ты каменщик…

Он отошел от меня, продолжая выдавать шнурки. Когда я огляделся по сторонам, увидел, что все разулись и связывают пары обуви проводами. Я сделал то же, что и они. Эсэсовцы приказали нам раздеться: «Alles herunter nemen!»[380].

На другой стороне площадки стояли женщины перед деревянным бараком, который был слишком мал, чтобы вместить их всех. И они тоже раздевались. Мы наблюдали за находившимися внутри через щель в стенке барака. На земле валялось разбросанное белье и другие вещи, страшный запах стоял в воздухе.

Мужчины начали раздеваться. Они были в страхе, он возрастал с каждой минутой. Украинцы и эсэсовцы подгоняли нас криками: «Schnell, schnell!»[381]. Эсэсовец подскочил ко мне с криком: «Wo ist Der Maurer?» – «Кто тут каменщик?». Я с трудом поднялся на ноги, выпрямился, напрягшись, и расстегнул рубашку, под которой виднелся льняной испачканный разноцветными красками фартук отца, профессионального художника, и предстал перед эсэсовцем. Фартук я надел во время депортации, чтоб было теплее. Эсэсовец ударил меня ногой в спину и направил в барак.

В бараке было темно. Помаленьку мои глаза стали привыкать к темноте, и я огляделся. В нем никого не было. Я заглянул в дыру в одной из деревянных досок и попытался посмотреть, что творится снаружи, на площадке. Мужчины, полностью обнаженные, подгоняемые ударами, исчезли в воротах, обрамленных зеленью. Площадка опустела. Женщины тоже исчезли.

Неожиданно вернули на площадку часть мужчин из тех, кого уже погнали к воротам, и они, осыпаемые градом ударов, собрали тряпье и вещи, относя их за барак. Так продолжалось несколько раз, и каждый раз это сопровождалось жестоким избиением и издевательствами. Когда площадка была уже чистой и на ней не оставалось ни тряпки, украинец[382] с винтовкой на изготовку загнал всю эту группу, в которой было около 50 человек, в пустую часть барака, где я находился, и приказал им усесться на пол. Их лица были в ранах от ударов кнутов, и глаза залиты кровью, кровавые раны покрывали их тела. Украинец, стоявший над ними с направленной винтовкой, смотрел на них равнодушным взглядом. Среди сидевших заметил знакомое лицо – Лолек Бурштейн, он бежал из Варшавского гетто в Опатов, а рядом с ним Хеник (Геник) Гольдман[383] в обнимку со своим отцом. В их глазах отражались страх, тревога и ужас от происходящего. Они не знали, что им предстоит. Я тоже не знал.