Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

Прошло немного времени, мы услышали голоса новых прибывших, и вновь команда «Сбросить всю одежду!», и снова голых людей из барака, где я находился, украинец вывел собирать одежду, они начали собирать одежду тех, кто прибыл из новых транспортов. Через щель я наблюдал, что на площадке все повторилось по новой. Обнаженные мужчины исчезли в конце барака, в барак были загнаны женщины. Время от времени я слышал дикий крик, который означает, что я тогда еще не мог понять: «Grosse Packe!».

Под конвоем украинца группа вернулась в барак. На этот раз их избили гораздо сильнее. Изо ртов у многих текла кровь, их тела были большой раной. Лолек Бурштейн крикнул мне: «Сэмэк, нас убивают!», его лицо превратилось в кровавую маску. Безнадежно посмотрел на меня: «Сэмэк, что с нами будет?». Ни у кого не было ответа. Только я стоял одетый и неизбитый. Только моя обувь осталась на площадке. Дверь открылась, и эсэсовец вызвал всю группу несчастных мужчин, истекающих кровью, и в третий раз приказал собрать тряпье, но назад в барак они уже никогда не вернулись. Эсэсовцы и украинцы повели их под смертным боем по дороге к забору и воротам, туда, где исчезли все предыдущие транспорты. Мертвая тишина нависла над вычищенной площадью.

Спустя считаные минуты в барак вошел мой друг детства Альфред Бем, уроженец Германии, прибывший в наш городок в 30-е годы с родителями – уроженцами Польши и маленькой сестрой[384]. Гитлер изгнал в Польшу всех евреев польского происхождения, проживавших в то время в Германии[385]. Даже после нескольких лет проживания в Польше в его речи ощущался немецкий акцент. Мы подружились с ним после того, как польское отродье атаковало его на улице, на которой я жил: его испорченный польский и иностранный акцент коробили их[386]. Я был старше его на несколько лет и известен тем, что мог себя защитить и дать сдачи. Мне довелось не раз его защищать, и его недруги из числа соседей перестали нападать на него. Я хорошо запомнил его семью – маму, отца, полного и приземистого мужчину, его младшую сестренку, которую защищал от молодых хулиганов.

Он спросил меня, прибыл ли я один и что сталось с членами моей семьи. Я ответил, что родители на «арийской» стороне, а сестры в заключении в Ченстохове, и я не знаю, что с ними, а сюда попал один, и это равносильно самоубийству – едва я узнал, что немцы взяли сестер, решил, что нет никакого смысла скрываться по поддельным арийским документам, вернулся в гетто Опатова и ждал депортации.

– Я тоже здесь уже один. Прибыл с семьей – отец, мать, младшая сестренка. Всех убили… – сказал Альфред. Мы посмотрели друг на друга с отчаяньем, расчувствовались и не могли продолжать разговор. Обнялись и разрыдались. Вспомнили нашу жизнь в Ченстохове на улице Фабрична, покрытую каменную мостовую, двор пана Рожиевича (Roziewicz); вспомнили, как зимой катались на льду, а летом на велосипедах; вспомнилась игольная фабрика на нашем пути, каждое утро, по дороге в школу, он держал сестренку за руку, провожая ее в детский сад.

Мы посмотрели на себя здесь, в бараке, «в другом пейзаже» – горы пестрого цветного тряпья на полу, на стенах висят пижамы и полотенца, между досками и балками барака – бритвенные приборы и зеркала, вилки, ложки, а сверху на балках – чашки различных цветов и форм; эти предметы говорили о том, что здесь проживают люди.

Это было необъяснимо. Только Альфред и я были в бараке. Окруженный всей этой пестротой, я спросил:

– Что происходит здесь? Где я?

– А ты не знаешь?!

– Я догадываюсь. Когда я был на арийской стороне, я слышал, ходили слухи…

Альфред с жалостью взглянул на меня и, сделав рукой королевский жест, сказал:

– Сэмэк, ты в лагере смерти Треблинка…

Страшные мысли молниеносно промелькнули в голове. Значит, все, что мы слышали на арийской стороне и чему не придавали значения, оказалось на самом деле правдой. Все то, что мы слышали из уст поляков, смеявшихся над евреями, «ехавшими на мыло», что их убивают в газовых камерах, все, во что мы не в состоянии были поверить, – все правда! Значит, польские дети, стоявшие на железнодорожных путях и кричавшие нам вслед: «Евреи – на мыло!», знали больше, чем мы хотели знать. Это невозможно, я отказываюсь в это верить даже сейчас.