Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

– У нас была еще маленькая дочь. Ее тоже убили. Я остался совершенно один. Меня вывели из транспорта, и я превратился в узника на «фабрике смерти». Ты – свидетель убийства всего еврейского народа. Чтоб тебе было ясно, я, в прошлом учитель истории, смотрю на это с точки зрения истории, – и он посмотрел на меня взглядом, которого я боялся, когда он говорил со мной с кафедры. Профессор Меринг взял меня за руки, наклонился ко мне и сказал шепотом:

– Вилленберг, ты обязан жить! Ты обязан отсюда бежать!!!

Я посмотрел на него с недоверием. О чем он говорит, что он хочет от меня, как можно отсюда бежать? Я, только прибывший сюда сегодня, не отдавал до конца себе отчета, в какой страшной обстановке оказался.

– У тебя арийская внешность, хороший акцент, и в тебе нет ничего, свидетельствующего, что ты еврей. Ты обязан бежать и рассказать всему миру, что увидел здесь и еще увидишь. Это твое назначение.

Я посмотрел на него, не понимая, что он хочет. Он вернулся на свое место.

После него ко мне приблизилась еще одна фигура в цветной китайской пижаме:

– Ты не узнаешь меня?

– Кто ты?

– Я отец Гарри Гершоновича.

– А где Гарри?

– Он остался на арийской стороне. Я прибыл сюда с женой из Ченстоховы.

Он спросил меня о семье, я вновь рассказал о себе. И так много раз, почти все были из Ченстоховы.

Я точно помню, что Гарри – «сабра», то есть родился в Эрец-Исраэль[389] и вернулся с родителями в Польшу в конце 20-х, мы учились с ним вместе в школе.

Пока мы говорили с Гершоновичем, я заметил ведра у выхода из барака.

– Это туалет, для малой нужды. Ночью нам запрещено выходить из барака, и мы стараемся не портить воздух и справлять нужду только в случае крайней необходимости, когда не можем терпеть.

Я огляделся вокруг себя. Пестрота спальных мест. Спальные места, которые на полу. Горящие свечи освещали пестрое тряпье вокруг, в которое были одеты заключенные. В Треблинке не было нужды стирать одежду: ее всегда было достаточно для смены, брали новую одежду с площадки.

В углу, за цветной бархатной перегородкой, было место Галевского, главного капо лагеря. Там у него стояли кровать и маленький столик. Альфред был его помощником. Галевский стал главным лагерным капо случайно, видимо, благодаря внешним данным (он был рослый, представительный мужчина) и знанию немецкого языка. Это был один из таких щедрых, редких случаев, как и случившийся со мной, когда меня «выдернули» из транспорта и тем сохранили жизнь.

Свечи догорели и погасли, Альфред погасил и последнюю свечу рядом со мной. Казалось, все уже начали засыпать, однако я никак не мог этого сделать, не мог понять, как можно спать вот в таких вот условиях.

Было еще совсем темно, когда свисток заставил меня спрыгнуть с нар. Барак наполнился голосами, люди поднимались со своих спальных мест и готовились к выходу. Все спешили съесть то, что осталось со вчерашнего ужина, и выходили на площадку. Стояла темень. Вахманы, охранявшие барак, разрешили нам зайти в туалет. Он находился позади барака и был обнесен колючей проволокой. Туалет был построен из сборных деревянных балок в виде лестницы над глубокой ямой. Заключенные сидели по обе стороны лестницы на дрожащих балках, постоянно боясь упасть в вонючую яму. Позади заграждения несли охрану вахманы.

Забрезжил рассвет, мы поднялись и построились по пять в шеренги напротив нашего блока. Инженер, бывший старостой блока, проверил количество заключенных и доложил эсэсовцу число людей. Эсэсовец вновь пересчитал людей и, закончив подсчет, произнес слово «zettele»[390], значения которого я не понял. Я знал лишь, что форарбайтер блока вручал ему записку с числом заключенных. По команде эсэсовца мы, все 150 человек, двинулись по пятеро в шеренге в сторону кухни, конвоируемые украинцами с винтовками на изготовку. Я стоял на входе на кухню, там мы получали «кофе» и кусок «хлеба». Там я встретил обитателей и других блоков, среди них многих знакомых из Ченстоховы.

2. Сортировочный двор