Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

Глядя на форарбайтера, он указал рукой в кожаной перчатке на одного из работавших заключенных. Заключенный начал делать разные и странные акробатические движения, чтобы быстрее сортировать пальто убитых и выкладывать их в ровный ряд. Однако эсэсовцу эти усилия не понравились, и он легким жестом приказал заключенному приблизиться к нему, этот заключенный в очках подошел и поклонился, а эсэсовец со всей тяжестью своего веса начал наносить ему удары, повалил на землю и продолжил избиение. Около него стоял красивый пес, сенбернар, собаки этой породы известны как символ гуманитарности тем, что спасают людей в Альпах. Пес с бутылкой рома на шее, предназначенный для розыска и спасения замерзавших в снегах, знаком мне еще по рисункам в книгах сказок для детей. Этот пес-аристократ, строго прирученный хозяином, превратился в жестокое чудовище, как и его хозяин. Пес набрасывался на заключенных и разрывал их на части, особенно норовил вцепиться в половые органы. И на этот раз пес и хозяин вместе развлекались над прыгавшим заключенным – хозяин бил его, а пес кусал и рвал в куски его тело. Оба существа – кровожадные дьяволы. Неожиданно эсэсовец прекратил избивать узника, сложил руки на груди подобно знаменитому жесту Наполеона, повернулся к нему задом и направился к группе узников шагами танца сутенера или бесчеловечного чудовища. Узники лагеря пояснили, что назвали его «Лялька» («Лялька» в переводе с польского – «кукла», настоящее имя – Курт Франц) и в ближайшее время он получит звание лейтенанта[394], а пока он оберфюрер[395]. Говорят, что он один из самых жестоких садистов, хотя по жестокости они были похожи друг на друга и трудно было определить рейтинг – кто из них был более жесток[396].

Сквозь крики форарбайтеров мы услышали свисток; вошел эсэсовец, а спустя считаные минуты – свисток паровоза, возвестивший о приближении очередного эшелона с обреченными. Было 7 часов утра.

Поезд мы не видели, поскольку нас разделяли длинный барак и забор. Люди, сошедшие с поезда, сразу же подверглись издевательствам эсэсовцев. Мы слышали их крики и плач, как они звали друг друга. Неожиданно на площадке появились обнаженные люди, точно так же, как из эшелона, которым прибыл сюда и я, и они проделали все ту же работу, что и прибывшие со мной: очистили площадку от одежды и узлов, эсэсовцы подгоняли их ударами плетей и криками «Schnell, schnell!», а потом пригнали их к нам на сортировку. Они бежали, бедные люди, замученные перед смертью. Их задачей было стереть все следы произошедшего, с тем чтобы ловушка работала точно: прибывающие с новым эшелоном не догадывались о судьбе предыдущего, которая их ожидает, потому и площадка должна оставаться в порядке.

Издалека послышался шум мотора. «Сейчас людей отравляют газом, вырабатываемым дизелем», – пояснили мне с ужасающей простотой.

Груды одежды лежали по всей длине сортировочной площадки – параллельно бараку. На расстоянии примерно 150 метров в конце площадки за забором, прикрытым сосновыми ветками, был вход, над которым развевался флаг Красного Креста.

Форарбайтер велел мне собрать бумаги, документы и фотографии, которые остались после сортировки одежды. По его указанию я направился с узлом в руке – простыней с собранным – к проему в обнесенном зеленью заборе. Я вошел вовнутрь и прошел по узкой дорожке между двумя высокими заборами, покрытыми ветками. Я попал в хорошо замаскированную маленькую комнату, где все стены были покрыты, а на скамьях, стоявших вдоль стен, лежали красные бархатные коврики. На скамейках сидели старики и инвалиды, а посередине стоял капо в белом халате с красным крестом на рукаве. Капо вежливо обратился к старикам раздеться для медицинского осмотра. Вежливый голос внушал надежду и уверенность сидящим, и они делились друг с другом своими чувствами, пока раздевались с помощью заключенного по кличке «Кот». Потом они сидели тощие, дрожавшие от холода.

Когда капо заметил, что я наблюдаю, он немедленно приказал мне выйти через дверь справа. Впереди были стена и забор, преграждавшие мне путь, и, чтобы обойти их, я повернул налево и оказался на песчаной поверхности. Передо мной на крошечном стуле сидел скучающий часовой-украинец с винтовкой в руках, а у его ног, под поверхностью, в глубоком рву скопились трупы, которые пожирал готовый поглотить их огонь. Я остановился неподвижно, парализованный ужасом и страхом. Полусгоревшие коричневые трупы скрипели и потрескивали, языки огня то уменьшались до крошечных струй дыма, то снова превращались в пламя, охватывающее дрова и трупы, как в дьявольском танце. Здесь и там еще можно было различить по груди старых людей, женщин, маленьких детей. В воздухе стоял запах пожара, который проникал в нос и вызывал слезы.