Треблинка. Исследования. Воспоминания. Документы

Однажды, когда я стоял и разговаривал с Курляндом, к нам подошел вахман и спросил, о чем мы говорим. Чтобы он не заподозрил, что у нас есть секреты, я пояснил ему, что мы обсуждаем вопрос, какая шлюха легче заразит сифилисом, блондинка или брюнетка. Он посмотрел на нас, словно желал поделиться с нами самой большой тайной, как большой специалист по венерическим болезнями, наклонился и прошептал со всей серьезностью: «Брюнетка». Я усмехнулся Курлянду и сказал ему: «Верно, ты прав». Когда вахман увидел, что мы направляемся к выходу из «лазарета», он начал заискивать и просить у нас несколько «злотых», взамен обещая пол-литра водки и хлеб. Я огляделся по сторонам, чист ли горизонт и нет ли поблизости эсэсовцев, и вручил ему 100 долларов, и он же поспешил их спрятать в кармане. Вахман ногой указал на кучу песка над «лазаретом». Когда украинец ушел, я уронил простыню, принесенную с собою, а когда наклонился, чтобы поднять, в ней уже был пакет. Свисающая простыня скрыла мои движения, пока я не дошел до места, где работал. Дорогое содержимое я спрятал среди тряпья. После работы, когда заключенные уже задремали, мы с Альфредом открыли пакет, покрытый бумагой и перевязанный веревками, нашли там водку, палку колбасы и хлеб. Наполнив животы водкой и хорошей едой, мы легли на наши спальные места и под влиянием алкоголя и усталости задремали.

На следующее утро свисток паровоза возвестил о новой партии смертников. Она была из Варшавы. Нам добавили пятнадцать человек из тех, кого отправили на уничтожение, чтобы усилить нашу истощенную группу. Среди них был юноша, который, видать, приглянулся одному из «красных», тому удалось спасти его от смерти в газовой камере и присоединить к группе взрослых мужчин, стоявших на площади приемки. Затем главный капо лагеря инженер Галевский привел эту группу на сортировочную площадку, и людей сразу же распределили между различными форарбайтерами и поставили на рабочие места. Паренек с испуганным лицом стоял рядом со мной и приступил к сортировке вещей. Он выглядел на лет тринадцать, типичный мальчик из Варшавского гетто, несмотря на светлые волосы. Он рассказал, что прибыл сюда вместе с матерью, а отец, очевидно, жив и находится в Германии в офлаге[401]. Его отец был офицером Польской армии и попал в плен в 1939 г. Помню, звали его Йержик и он много рассказал о родителях. За ним громоздились разноцветные тряпки, перед ним чемоданы, полные различных вещей. Из глаз повзрослевшего раньше времени подростка текли слезы, они заливали худощавое лицо, падая на тряпки и на чемоданы.

Форарбайтер, еврей из Чехии, взмахивал кнутом и кричал: «Шнель, шнель, арбайтен!» – «Быстро, быстро работать!», при этом смотря по сторонам, не находится ли рядом эсэсовец, для того, чтобы предупредить о появившейся опасности. Он подошел к нам, посмотрел на плачущего мальчика и мгновенно намекнул мне взглядом, чтоб я установил с мальчиком, который был моложе меня по возрасту, глубокую душевную связь и помог ему. Я обнял дрожащего юношу и сказал ему: «Успокойся. В лагере не плачут. Здесь есть только ненависть…». Его худое печальное лицо аж посветлело под влиянием моих слов, и он пытался показать, что понял меня, что он большой и равен нам.

Мы немедленно одели его в подходящую одежду, подобрали из груды тряпья и вещей высокие ботинки, которые оказались ему велики, шапку, в которой он выглядел гротескно, как и мы все, в рюкзак запихали пижаму и полотенце для использования в ночное время в бараке. Он быстро изменился, превратившись из маленького мальчика в мужчину, и был с нами до конца уничтожения еврейского народа. Однажды утром ко мне подошел узник по имени Янкеле, спавший рядом с Йержиком, отвел в сторону и взволнованным голосом рассказал, что ночью слышал подозрительные звуки, а потому уверен, что юноша мастурбирует. Он просил меня поговорить с ним и предостеречь, что это плохо для здоровья. Я ответил ему, что если это доставляет парню удовольствие, то пусть его и получает: это единственное удовольствие, которое у него осталось.

3. «Тойт-Лагер» – «Лагерь смерти»

Солнечное утро. На площадке усиливались крики «форарбайтеров», подгонявших узников на работе. Сладкий и пугающий смрад от разлагавшихся трупов, стелившийся над лагерем, проникал в ноздри, заполнял легкие и покрывал губы. Со стороны платформы послышался шум приближавшегося поезда, медленно въезжавшего в лагерь. Пришел первый утренний транспорт, переполненный обреченными, не знавшими об уготованной им здесь судьбе.

Мы работали на сортировке вещей, вокруг нас были разложены простыни и пустые чемоданы, мы вытаскивали различные предметы и сортировали. На эти простыни мы складывали продукты питания; мешки, заполненные сахаром, мукой, крупами и хлопьями. Иногда мы находили караваи хлеба, масло и гусиный жир.