Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

И нельзя не согласиться: мысль инока Филофея используют как кому заблагорассудится именно потому, что плохо ее понимают, да и мало интересуются наставлениями старца часто даже те, которые на все лады хвалят его. Но вины самого Филофея здесь нет, ведь он писал своим современникам, знакомым с теми богословскими азами, которым в наше время, когда есть на то добрая воля, приходится учиться взрослым и вполне состоявшимся людям, притом ломая себя. К таким азам относится и учение о промысле Божием. Частный промысл, касающийся отдельного человека и групп людей, настолько непостижим, что из него можно понять лишь одно: все мы существуем и ради себя самих, и ради друг друга. На страшном суде «каждый понесет свое бремя» (Галатам 6:5), так что не проживший на земле и одного дня окажется счастливее многих долгожителей; но здесь, в историческом времени, Господь может не изгонять откуда-либо народы, заслуживающие изгнания, «чтобы искушать ими Израиля» (Судей 2:22). Свести все это в одну «схему» нет никакой возможности, неведение здесь решительно перевешивает ведение, а богослов не из тех ученых, которые считают все истины рано или поздно подлежащими взятию штурмом. Зато богослов опирается на Священное Писание и знает, что «Господь, кого любит, того наказывает; бьет же всякого сына, которого принимает» (Евреям 12:6). С учетом этого падение второго Рима и сохранение первого только подтверждает еретичность первого. «Если же остаетесь без наказания, которое всем обще, то вы незаконные дети, а не сыны» (Евреям 12:8).

Но и для Руси такая постановка вопроса о наказании оказывалась очень тревожной. Тревогой проникнуты послания Филофеева цикла, тревога – вот чего часто не замечают в них те, кто упивается высокой миссией и как бы выписанной гарантией богоугодности. Это чувство тревоги не стоит путать, однако, ни с унынием, ни с неуверенностью. Чтобы понять характер увещания (моления, как сказали бы на Руси) старца Филофея, их эмоциональный фон, без учета которого логика человеческой речи не бывает ясной, нужно поговорить сначала о монашеском складе личности. Древнерусский монах не был тем, кто постоянно видения и находился в восторженном состоянии, но это не значит, что в его духовной жизни отсутствовала интенсивность. Основными качествами, которые требовались даже новоначальному монаху, вступившему на свой путь борьбы с искушениями, были бодрость и трезвение. Последнее – особая добродетель, которая состоит в том, чтобы не обольщаться чем-либо, не спускать ока ума со своего сердца, «пленяя всякое помышление в послушание Христу» (2 Коринфянам 10:5), трезво смотреть на себя самого и окрест себя. Отсутствие апокалипсического страха в посланиях старца, при том, что сказанное в Апокалипсисе для него не подлежит сомнению, является проявлением как раз добродетели трезвения.

Жизнь в монастыре. Древнерусская миниатюра

О подлинности Филофеева иноческого характера говорит и то, каким он запомнился современникам. Обстоятельства жизни старца почти неизвестны, но есть биографическая справка, сохранившаяся как минимум в двух древнерусских рукописных сборниках: «Сего преподобнаго старца моляху псковстии нецыи христолюбцы, дабы к государю писанием молил о них. Понеже той старец неисходен бе из монастыря и добродетельнаго его ради жития и премудрости словес знаем бе великому князю и вельможам. Он же… много показа дерзновение к государю и моления о людех, такоже и боляром и наместником псковским. И обличи их о многой неправде и насиловании, не убояся смерти. Великий же князь и вельможи его, ведуще его дерзость и беспопечение о сем веце, не смеша ничтоже ему зла сотворити» [29]. Приведенный текст позволяет понять, чтó придавало Филофею авторитет в глазах мирян: это «беспопечение о сем веце» и вытекающая из него смелость в обращении к вышестоящим – преимущество, доступное иноку по самому образу жизни, если он живет по иноческим обетам, и подвиг для обремененного семьей мирянина. Движимый состраданием, старец просил за людей и обличал чиновников, причем его столкновение с ними потенциально грозило ему даже смертью. Если читать приписку внимательно, становится заметно, что и отношения инока с великим князем не были безоблачными. Но, вероятно, именно в связи с репутацией, которую стяжало ему его бесстрашие, он мог писать к государю.