Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Так завязывался узел секуляризационного конфликта, везде в конечном итоге довольно благополучно для государства разрешившегося. Не все видят, однако, в этом конфликте предпосылки другого, более позднего и жесточайшего – конфликта монархии с обществом, породившего в итоге «неслыханные перемены, невиданные мятежи». А между тем здесь можно заметить прямую связь, если учесть, что для средневековья церковь сама была обществом. Церковь, отчасти по аналогии с «Римской курией», отчасти ввиду впечатленности мощью корпораций в наш век слабости государств, представляется современному человеку прежде всего корпорацией, каким-то искусственным организмом, из тех, что композицией живого и мертвого, формируемой длительным временем, напоминают колонии кораллов. Но церковь Средневековья, как живая община верующих, была не отдельной корпорацией (скорее, в ней были корпорации, как во всяком обществе), а самим обществом в его наиболее всеобъемлющем и централизованном виде. Этим она, между прочим, отличалась от государства: для государства люди были подданными, для церкви – членами; оно являлось корпорацией, правящей частью общества, она – всем обществом.

Церковь, что наиболее важно, была единственным уровнем общественного самосознания, по своему масштабу равным государству (поместная церковь – конкретному государству христианскому) и даже превосходившим его (Церковь как принцип стоит для христианина неизмеримо выше государства как принципа). Она принимала на себя попечение о бедных, калеках, неграмотных, «печалование» об осужденных и так далее не как благотворительная организация, но потому что сама была всей этой совокупностью «крестиян», иерархически выстроенной, но не на государственных должностях, а параллельно им, со своей особой, более масштабной, чем у государственных институтов того времени, юрисдикцией. Бессовестно говорить о борьбе церкви за права своей обширной собственности, не упоминая о том, что эта собственность была ее достоянием не как сословия сеньоров, с правом наследования детьми, но как общества: соборы, приходы, погосты, иконописные мастерские, скриптории, библиотеки, богадельни, школы… Десятину, которую со времен создания киевской Десятинной церкви отдавала ей власть, можно рассматривать не только как лишнее налоговое бремя для подданных, но и как налоговый вычет в их пользу: все зависит от того, понимаем ли мы дела церковные как те, в которых сами эти подданные были кровно заинтересованы.

Разумеется, как при администрировании любой общественной системы, в церковном распределении благ имели место свои злоупотребления. Но если бы люди видели там только злоупотребления, едва ли в «Духовном регламенте» 1721 года с явным неудовольствием отмечалось бы: «Народ… помышляет… что духовный чин есть иное и лучшее государство, и се сам собою народ тако умствовати обыкл». Об отношении церкви к дальнейшему развитию общества, которое, как и государство, претерпит еще много превращений, поговорим в третьей и четвертой главах. Теперь же попытаемся, став на точку зрения Филофея, посмотреть на саму церковь как общество и на русское (оно же и ромейское) царство – как собственное государство этого общества. Но здесь перед нами снова встает проблема, которой мы немного уже коснулись: первое из трех основных посланий старца довольно бедно социальной тематикой, а другие два – к великому князю «о исправлении крестного знамения и о содомском блуде» и к его сыну (или, наоборот, отцу?), Ивану Васильевичу, «об обидах церкви», в науке стоят под сомнением относительно их авторства, причем в случае третьего послания скепсис почти всеобщий. Что сказать на это? В научной литературе можно встретить сомнения не только в авторстве Филофея, но и во влиятельности его посланий. Так вот, если им написано было лишь одно послание, а другие два – подражания, в которых, однако, как мы увидим, развиваются те же мысли, то это несомненно говорит в пользу влиятельности. Мы можем рассматривать эти послания на линии Филофеевой мысли, принадлежат они ему или нет.