Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Приведу лишь один пример. Мы помним, что обоснование церковного богатства как «нищих богатства» включало в себя необходимость выкупа пленных. Вопрос об этом был поставлен царем на соборе. Духовенство то ли не могло, то ли не хотело тратить на это церковные средства: соотношение волений и возможностей в исторических событиях, как правило, неясно. Собор предложил царю выкупать пленных из казны, а потом «раскидывать» эту сумму на тягло всей земли. Иной ответ, более соответствующий идее, дал митрополит на покое святитель Иоасаф, которому посылали вопросы в Троице-Сергиев монастырь: «И окуп бы имати из митрополичьей, и из архиерейской тягли, и изо всех владык казны, и с монастырей со всех, кто чего достоит, как ты, государь, пожалуешь, на ком что повелишь взяти; а крестьяном, царь государь, и так твоего много в летех [то есть в течение года] тягла, в своих податех. Государь, покажи им милость, как тебе, государю, Бог положит на сердце. При отце твоем, государь, имали с митрополита, и со архиепископов, и со владык; и с казны Смоленскому владыке пошлину имали, для его недостатков, и они, государь, о том не тужили, а полоненики, государь, нужнее того». Но собор не узаконил это решение, хотя текст ответа и сохранился для памяти в документах собора. Вопрос, кто именно виновен в том, что иерархия не готова была выкупать пленных, структурно сложен и не решается сплеча. Несомненно только, что, если по идее, выраженной в старых текстах об обидах церкви, это должна была быть церковная прерогатива, то неспособность церкви осуществить ее говорит не о здоровом состоянии общества в целом, как общества христианского. И симптомы болезни воспоследовали: опричнина, Смута.

Но на соборе, наряду с его практическими решениями, было записано чистое выражение идеи взаимодействия царя и церкви, для нашей истории чрезвычайно ценное. Оно нашло себе место во вводном тексте, который обычно пробегают вниманием, спеша перейти к постановлениям собора. Когда Карамзин отмечал в 7-й главе 9-го тома своей «Истории государства Российского», что слог Стоглава «достоин удивления своею чистотою и ясностию», он имел в виду, скорее всего, в особенности первые главы. Задержимся на них, чтобы уловить существенное не со стороны результирующего разрешения слабых человеческих воль, а со стороны их предельной цели.

В предисловии прославляется «премилостивый и милосердый Бог, прехитрый Содетель всея твари, видимыя и невидимыя, великий Промыслитель человеческому животу и спасению, и всей Своей твари; якоже на небеси, в солнцы и в луне и во звездах, такоже и на земли, и в мори, и во птицах, и в зверех, скотех, рыбах и гадех, положил всем нравы, Себе на послужение, человеком же в научение, како подражати добрыя нравы, лукавыя же и нечистыя отметати» (Гл. 2). Здесь мы видим преодоленным страх перед «пременением», которое грозило, по прогнозу Штефлера и Пфлаума, «скотом, и белугам мopскым и вкупе всем земнородным». Вселенная неизменно повинуется установленным свыше законам, а для человека тварь служит притчей, своими «нравами» указывая на достойное подражания и избегания. Следующая глава начинается с прошения молодого царя, в котором он добровольно уничижает себя перед церковью: «Молю вас, святейшии отцы, аще обретох благодать пред вами, утвердите в мене любовь, яко в приснаго сына, и не обленитеся изрещи мне слово ко благочестию… Зело бо желаю и радуюся и согласую сослужебен вам быти… Аз вам, отцем своим, и со братиею, и со всеми боляры челом бью». Государственные законы должны быть согласованы с церковными канонами, потому собору следует принять решения «во исправление церковному благочинию, царскому благозаконию, всякому земскому строению», в конце прибавлено главное: «и нашим единородным и безсмертным душам на просвещение и на оживление».

Еще один «филофеевский» посыл в этом высоком богословском тексте – плач перед Богом как главный способ христианского видения мира. «С плачем припадем к Человеколюбцу Богу, да отверзет нам умныя очи наши, и узрим пред собою грехи наши». Царь говорит о необходимости извлекать из истории уроки: «Великия царствия запустеша, овыя за гордость, иныя за братоненавидение, и за насилия своих. Многи падоша за идолопоклонения, иже не обратишася на благочестие, наипаче же горше всякаго зла, за любодеяние и прелюбодеяние, за содомский блуд, и всякую нечистоту… еще же за срамословие и клятвопреступление, и за безмерное объядение и пиянство». Нельзя думать, что судьбы языческих царств или древнего Израиля не являются для нас предостережением. «Речет же ми кто, яко идолопоклонения в нас несть: сребролюбие не второе ли идолопоклонение? и блудная и скверная деяния сим же подобна». Вслед за этим государь перечисляет бедствия, которые уже пришли на Русь, но не вразумили ее: «и сими великими казньми в покаяние не внидохом, сами же междоусобствие злое сотворихом, и бедным християном всякое насильство чинихом».