Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Возвращаясь к теме царя и патриарха, заметим, что высшие иерархи иосифлянской традиции могли противостоять царю не только по вопросам церковных имений (что закончится конфликтом царя Алексея и патриарха Никона), но и по собственно духовным вопросам, таким как оценка опричнины – святитель Филипп и некоторые другие из епископата не оказались в этом вопросе сторонниками не только неразличения государства и церкви, которое многие публицисты несправедливо приписывают всем иосифлянам, но даже нравственной автономии государства от церкви, столь естественной для современного человека. Еще не носившие титул патриарха, эти пастыри высоко поставили ответственность и достоинство церковной власти. Примечательно при этом, что идея Рима как церковного центра изначально и вплоть до Никона не вела к возвеличиванию личности первоиерарха; другими словами, несмотря даже на единственность последнего Рима, отстаиваемую Филофеем, ни митрополит, ни патриарх не превращались на уровне сознания в подобие папы. Это и понятно. В 1441 году в Москву прибыл вполне легитимный митрополит Исидор, который, побывав на Ферраро-Флорентийском соборе, принес унию. То, что защитником православия тогда выступил великий князь Василий II, немаловажно для истории церковно-государственных отношений в России. Всем было ясно, что архиерей не может считаться непогрешимым, как, впрочем, и царь. Обе власти апеллировали к догматам и канонам эпохи Вселенских соборов; так вышло, вопреки некоторым стереотипам о России, что русские люди хотели опираться вовсе не на личность человеческую, а на правила, и это до самого Раскола. Главный смысл архиерейства, по Филофею, состоит в совершении таинств: «Идеже чин действа, ту и слуга поставляти подобает священнодейству» (Послание к Мунехину). Но таинство, как мы отмечали выше, по канонам не может быть преподано недостойному; отсюда ответственность церковной власти, способная приводить ее в жесткое столкновение с государственной.

Век русской симфонии оказался недолог. Между Стоглавым собором и низложением патриарха Никона, первым настоящим столкновением царя и патриарха, прошло немногим более ста лет. На Стоглав, событие начального времени правления Ивана IV, смотрят с разных точек зрения. Для кого-то это решающий акт объявления независимости Русской церкви, даже больше, чем просто независимости, поскольку соборы в присутствии царя имели во втором Риме общецерковный статус. Для других в центре внимания находится борьба «партий» как церковных, так и придворных, попытка царя ограничить монастырское землевладение и переложить на церковь часть государственных расходов. Для старообрядцев наиболее важны решения о двуперстии, сугубой аллилуие и запрете брить бороды. Для нашей же темы главнейшее значение имеет то, как собор отразил состояние русского общества, то есть «христианского мира». Желание духовенства отдать Богу верный отчет на страшном суде за всякое приобретение; желание бояр оказаться в монастыре для службы братиям и спасения души; желание мирян разного чина и состояния содержать свое духовенство без скудости; желание церковных чиновников судить попов по правде (на соборе выяснилось, что многих попов запродали за долги по ложным обвинениям, и церкви стоят пусты); желание всех вообще соблюдать все церковные правила – эти желания, несомненно, были, но в результирующей многих воль далеко не достигали до совершенства. Труднее всего оценивать желания личные – царя, митрополита, того или иного участника собора, и мы этого делать не будем. Результатом собора, в описание которого мы также не станем вдаваться, оказался компромисс по многим вопросам, и поскольку это был компромисс полных желаний с неполными (должного с сущим), он был также компромиссом идеи с реальностью, а потому его решения не выражали идею в полной мере.

Царь и царица председательствуют на VII Вселенском соборе. Ферапонтово