Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Оценивая итоги правления Ивана Грозного, такой отстраненный, не склонный к этическим оценкам, но способный к системным обобщениям исследователь, как Валлерстайн, отмечал, что к концу долгого царствования, даже несмотря на поражение в Ливонской войне, Россия была «самостоятельным миром-экономикой», что в условиях начавшегося Нового времени очень даже немало и в лучшую сторону отличало наше государство, например, от блистательной Речи Посполитой [70]. Такая оценка с точки зрения мир-системного анализа подразумевает полную самодостаточность государства, и как следствие, независимость его политики и духовной жизни. Романовы находились уже в намного более стесненном положении, чем ближайшие преемники грозного царя – Феодор Иоаннович и Борис Годунов.

Петровские преобразования, вопреки нашим стереотипам, не доставили России того уровня самостоятельности сравнительно с ее геополитическим окружением, какой она имела в прошлом. Великий реформатор добился только того, чтобы страна не оказалась для других растущих держав Западного мира сырьевым придатком. «С точки зрения мир-системы в целом, усилия Петра можно рассматривать как попытку полного участия в мире-экономике, но в качестве полупериферийной, а не периферийной зоны» [71]. Выводы американского корифея экономической истории подтверждает и наш отечественный специалист по истории реформ. «Реально тот экономический эффект, который имеют в виду, говоря о необходимости выхода России к морям, достигнут не был: Россия не стала новой владычицей морей и не только не заняла в мировой торговле место Англии, но даже не приблизилась к этому. По существу она лишь открыла свои рынки для западных товаров» [72].

Чтобы отдать, однако, справедливость способностям и усердию представителей новой царской династии, нужно принять во внимание то, что между последними Рюриковичами на троне и первыми Романовыми пролегает период Смуты, когда, согласно «Утвержденной грамоте» Земского собора 1613 года, «великое Российское царство… яко море восколебася, и неистовыя глаголы, яко свирепыя волны, возшумеша, и неукротимо и ни направляемо». Слово «смута» в документах эпохи еще не является термином, каким оно станет в позднейшей историографии, но уже приближается к этому. Так, в анонимном (скорее всего, малороссийском или переведенном с польского языка) трактате начала XVII века «О причинах гибели царств», основанном на множестве исторических примеров, этим словом описывается состояние государства, родственное мятежу и междоусобице.

«Кикеро [Цицерон] мудрец написал: аще кто государством торговать хочет и корысти себе из того ищет, […] за тем последует смута и мятеж в государстве – коли начальники больши ся печалуются о корысти своей, нежели о доброе дело государьства всего. И с того опять дела корысти [прибыли] не бывает, но еще оболши виною есть к погибели государьством, коли думные бояре меж собою о чины и достоенства какие или о корысти бранятца, и за таковою их нелюбовью и межусобьем государство от смуты неволное есть».

Слова, приписанные Цицерону в трактате, находят себе параллель в послании, разосланном Иваном Грозным из Александровской слободы в 1565 году, перед учреждением опричнины: «Бояре и все приказные люди его государства людем многие убытки делали и казны его государьские тощили, а прибытков его казне государьской никоторой не прибавляли… и о государе и о его государьстве и о всем православном християнстве не хотя радети, и от недругов его… не хотя крестианства обороняти, наипаче же крестьяном насилие чинити, и сами от службы учали удалятися… И царь и государь великий князь, от великия жалости сердца, не хотя их многих изменных дел терпети, оставил свое государство и поехал, где вселитися, идеже его государя Бог наставит».