Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Смута с исторической точки зрения была тем срывом, который иногда называют даже первой в истории России гражданской войной. «Московское государство… вступило в тяжелый период открытого междоусобия, в котором друг на друга встали уже не претенденты на трон, а различные части единого общества, поставленные одна против другой всем предшествующим ходом государственной жизни» [73]. Согласно Василию Осиповичу Ключевскому, «отличительной особенностью Смуты является то, что в ней последовательно выступают все классы русского общества, и выступают в том самом порядке, в каком они лежали в тогдашнем составе русского общества, как были размещены по своему сравнительному значению в государстве на социальной лествице чинов. На вершине этой лествицы стояло боярство; оно и начало Смуту» [74]. Соответственно, внизу находился народ – тот, что еще «безмолвствует» в финале пушкинской трагедии «Борис Годунов», глубокого и емкого художественного текста, посвященного первому этапу Смуты, пролегавшему между двумя актами детоубийства [75]. В безмолвии этом поэт выразил ужас и осознание происходящего, а следовательно, семя будущего действия – народного движения к освобождению столицы «от польских и литовских ратных людей и от своих русских воров», как говорили современники. «Когда надломились политические скрепы общественного порядка, оставались еще крепкие связи национальные и религиозные: они и спасли общество» [76].

С внутренней же, древнерусской точки зрения Смута была классическим библейским всенародным наказанием за грехи, в ходе которого невинные жертвы получают мученические венцы, а согрешающие приводятся в чувство. Внешних врагов рассматривали при этом только как дополнительный фактор. «Убо конечно увидеша литовския люди неустроение в Руси и междоусобное смятение и брань, – пишет автор «Хронографа» 1617 года, – и сего ради вси устремишася на Русьскую землю». Авраамий Палицын, келарь Троице-Сергиева монастыря, в своем рассказе об осаде обители в 1608–1610 годы пишет: «Сие же гневобыстрое наказание от Бога бысть нам за премногиа и тмочисленныя грехи нашя, понеже Господь многажды наказуя и отвращаа нас от злоб наших, и не послушахом, ниже отвратихомся от путей наших лукавых, но в путь Каинов ходихом и в след волхва Валама». Патриарх Гермоген, вполне рационально усматривая политическую причину Смуты в пресечении царствующей династии, не забывает указать и на духовную природу развернувшихся бедственных событий: «А за наши грехи царского их корени Московскому великому государству наследник не остася» (Грамота Сигизмунду).

Сень над ракой царевича Димитрия в Архангельском соборе Московского Кремля. Фото автора

Готовность русских людей того времени к общенародному покаянию говорит о развитом чувстве солидарности, а также о принципиальном сопряжении в самовосприятии двух, казалось бы, несовместимых сторон: знания о своем избранничестве и видения своего несовершенства. Тот же инок Авраамий, оплакивая судьбу Москвы, широким поэтическим жестом связывает обе эти стороны на фоне прецедентов из всемирной истории. Для нас его текст примечателен еще и представлением русской столицы как нового Рима. «Не токмо крепкими и высокими стенами, но и многими крепкими оружиеносцы, и храбрыми ратоборцы и премудрыми мужи огражден сый, паче же святыми церквами и многоцeлебными мощми святых цвeтяше… и многонародным множеством и превеликим пространством, не токмо в Росии, но и во многих ближних и далних государствах прославляем и удивляем бысть царьствующий сей град Москва, паче же реку – новый Рим. И како, толик предивен бысть, во един час падеся, огнем и мечем потреблен бысть? И збысться на нас слово премудраго Соломона реченное: Злодeяние и беззаконие опровержет престолы сильных. Во истинну благий совeт. Правда же и любовь все созидает и воедино совокупляет, неправда же и созданнаа вся и созидаемаа разоряет и сокрушает. Видим убо, колика древняя великаа царьства неправды ради и беззакониа падошяся злым падением. Глаголю же Содома, и Вавилона великаго, и Ниневии великии, и Трою предивную; и Ерусалим град святый, несохранениа ради закона Господня плeнен бысть, послeднее же, увы, и конечное плeнение бысть, понеже распяшя Господа славы и не покаашяся. По сем же великий царьствующий Констянтин град, не беззакониа ли ради и неправды плeнен бысть? Окрест же Росии знаемаа нами царьства татарскаа великаа падошя и в запустeнии бышя. Сице бысть и над царьствующим градом Москвою за премножество беззаконий наших. Но сия убо по плeнении своем не возмогут въстати; царьствующий же град не тако… Егда убо беззакония ради своего смирихомся и восколeбахомся, яко пьяныи, и приближихомся и до врат смертных, и возопихом ко Господу, и услыша нас и от бeд наших избави нас. Во истинну близ есть всeм призывающим Его истинною» (Сказание об осаде Троице-Сергиева монастыря, гл. 65).