Третий Рим. 500 лет русской имперской идеи

Авраамий свидетельствует, что многие как раз в эти тяжкие годы «ко второму идолослужению уклонишяся», то есть к наживе, продавая страждущим хлеб за дорогие залоги и под большие проценты. «Мнози бо имущеи к раздeлению братии на милость не прекланяхуся… Се убо да разумeется грeх во всей Росии, чесо ради от прочих язык пострада. Во время бо искушениа Божиа не пощадeхом братию свою и жита и благаа своя заключихом себe. Тако и нас не пощадeшя врази наши» (Сказание об осаде Троице-Сергиева монастыря, гл. 2). Были, конечно, и противоположные примеры, как Иулиания Осорьина. Вдова богатого дворянина, она не покинула своего поместья, пока не распродала всех вещей, чтобы накормить слуг; затем, отпустив желающих из них на волю, перебралась в другую вотчину, где повторила то же самое. С помощью оставшихся слуг она пекла хлеб из коры и лебеды, который, согласно житию, «молитвами ея бысть сладок», и раздавала нищим. Далее житие – в сущности, биография, написанная ее сыном, повествует: «Потерпе же в той нищете два лета, не опечалися, ничему тому не поропта, и не согреши ни во устнах своих и не даст безумия Богу [79]; и не изнеможе нищетою, но паче первых лет весела бе». Христианин не просто терпелив, он во всех обстоятельствах весел! Но то самое, что Иулиания прославлена во святых как праведная, показывает сравнительную редкость ее примера на христианской Руси.

Смута в глазах русских людей была испытанием и одновременно наказанием (научением) в связи с недостойно пройденным испытанием. Эта мысль о наказании была не мрачной, а в высшей степени отрадной: она указывала выход к спасению – покаяние, изменение себя. Покаяние и становится той формой, которую принимает идея Третьего Рима в этот период. Оно пронизывает все слои общества сверху донизу. Когда в 1606 году во время осады Москвы повстанцами во главе с Иваном Болотниковым протопоп Благовещенского собора Московского Кремля оглашает «Видение некоему мужу духовну», в котором от лица Христа перечисляются грехи москвичей: «Церковь Мою оскверниша злыми своими праздными беседами и Мне ругатели бывают… брады своя постригают и содомская дела творят, и неправедный суд судят, и правым убо насилуют, и грабят чюжая имения… Несть истины во царе же и в патриарсе, ни во всем свещенном чину, ни во всем народе Моем, новем Израили», – за это прямое обличение высших властей не только никого не наказывают (как, без сомнения, сделали бы уже в XVIII веке), но царь и патриарх налагают на себя и горожан шестидневный пост, а текст «Видения» всенародно зачитывается в Успенском соборе.

Пост – особый, можно сказать, излюбленный и впоследствии почти совершенно забытый древнерусский способ преодоления бедствий. Такой же пример покаянного настроя дает практика зачитывания в церкви в течение ряда лет после окончания Смуты на всенощном бдении празднования Казанской иконы (22 октября по ст. ст.) «Плача о пленении и конечном разорении Московского государства». В этом памятнике горячее раскаяние перед Богом изливалось от лица всех слоев общества. Москва, дом Богородицы, символически была представлена в нем как Иерусалим, где обитает сама Пречистая в образе Владимирской иконы, «паче солнца сияющее в пресветлем храме твоем подобие пречистаго твоего телесе, и зрака образ, превечнаго ти младенца, Бога нашего, на руку носящи» [80]. Самозванец, покусившийся воцариться в этом святом граде, изображен подобием антихриста. Но не восхваляются и природные русские цари, которые «вместо лествицы, к Богу возъводящей, спасительных словес, еже раждаются от книгородных догматов, прияша богоненавистныя бесовския козни, волшбу и чарование». К воцарению во святом граде «антихриста» привело состояние самих жителей, которые «Содома и Гомора и прочих бесчисленных бесовъских язв исполнишася». И все же итог – светел и радостен: Бог не хочет гибели грешника, «но браздою и уздою, сиречь скорьбми и бедами, востязует нас, да чада света и горняго Иерусалима сожители будем».